Повозка мерно покачивалась на ухабах, и южные предгорья медленно уступали место знакомым холмам. Ещё день-два — и я увижу море. Почувствую солёный ветер, услышу крики чаек, вдохну запах водорослей и жареных каштанов с набережной. Дом. Я возвращалась домой.

Странное это было чувство — с одной стороны, тёплое, почти детское предвкушение, с другой — смутная тревога, которую я не могла до конца осознать. Я так долго ждала этого момента, а теперь, когда он был почти в ладони, что-то внутри сопротивлялось. Не хотело завершать путь.

Я думала о Лине. О том, как приду, и он будет сидеть на ступеньке, точить свой бесконечный нож и делать вид, что ничего не случилось. Что я не исчезала посреди столицы, не пропадала на несколько недель, не заставляла его волноваться. Он поднимет голову, окинет меня своим обычным хмурым взглядом и скажет что-нибудь вроде «долго же ты». А я рассмеюсь, обниму его и почувствую, как мир снова становится правильным.

Если только с ним всё хорошо. Если только эта лиса, Ху Лин, не натворила дел.

Я до сих пор не знала, что у неё на уме. Невеста? Какая из неё невеста? Она появилась из ниоткуда, влюбила в себя моего лучшего друга, а потом... что? Она сказала, что задолжала кому-то. Она опоила меня, выкрала, переправила за тысячу ли — и при этом извинялась. Говорила, что мы хорошие люди. Что она не хотела.

Я верила ей. В том-то и дело. Она не лгала — Линь бы почувствовал. Она действительно жалела о том, что делала. Но это не отменяло того, что она сделала. И я понятия не имела, на чьей она стороне сейчас.

С Лином она или против него? Он ей важен или он просто средство? И если я вернусь — что я скажу ему? «Привет, твоя лиса оказалась шпионкой, но я не знаю чьей, и она выкрала меня из столицы»? Он мне не поверит. Или поверит — что ещё хуже, потому что тогда он разозлится, а злой Линь способен на глупости не хуже меня.

Я закрыла глаза и прислонилась затылком к тюку с шёлком. Лишь бы с ним всё было хорошо. Лишь бы эта лиса не разбила ему сердце. Лишь бы он был жив, здоров и всё так же ворчал по любому поводу. Остальное мы решим.

Мы всегда всё решали.

А ещё я думала о тех, кого оставила у южных ворот. О Чэне, который краснел, когда я его благодарила. О десятнике, который ворчал громче всех, но бережно спрятал мою мазь за пазуху. О Бай-ху — огромном, суровом, как зимняя гора, — который назвал меня самой надоедливой женщиной на свете и добавил «живая» так, будто это было редчайшее сокровище. О господине Луне, чьё лицо я до сих пор видела, закрывая глаза.

Странно. Мы провели вместе всего ничего, а казалось — гораздо больше. Как будто я знала их раньше. Как будто мы уже сидели у одного костра, ехали по одной дороге, молчали под одним небом — в другой жизни.

Глупости. Я одёрнула себя. Они — люди из высших кругов. Глава Ордена Охотников. Столичный чиновник. Даже солдаты у них с нашивками, которые носят только элитные отряды. А я — травница. Обычная. Без титула, без рода, без магии. Наши пути пересеклись чудом — случайная встреча, не более. Такое не повторяется.

Они забудут меня, как только доедут до Юньлани. Может, уже забыли. Так и должно быть. Так правильно.

Но от этой правильности почему-то саднило в груди.

Я тряхнула головой и уставилась на дорогу. Караван шёл ходко. Купцы переговаривались о ценах на шёлк, охранники лениво перебрасывались шутками, возница насвистывал что-то незатейливое. Обычный день. Обычный тракт. Я почти уговорила себя, что всё хорошо.

А потом воздух изменился.

Холодный ветер прилетел ниоткуда — резкий, пахнущий чем-то затхлым, как из погреба, которого нет на земле. Лошади всхрапнули. Хмара за моей спиной тревожно заржала, и я почувствовала, как по спине пробежал знакомый, ледяной холодок. Тот самый, что предвещает беду.

— Что это? — спросил молодой купец, вглядываясь в лес.

Из-за деревьев, перегораживая тракт, вышли тени. Много. Слишком много. Они двигались молча, дёргано, рывками — и у них были тряпичные лица с пустыми глазницами-пуговицами. Кукольники. Целая армия кукольников.

— Демоны! — крикнул кто-то. — К оружию!

Повозка дёрнулась. Я вцепилась в борт. Сердце заколотилось, как пойманная птица.

Их были десятки. Гораздо больше, чем у Жёлтого Камня. И впереди, у головы колонны, стояла фигура — не кукольник, нет, а кто-то выше, темнее, с глазами, горящими холодным синим светом. Он смотрел на караван. Нет — он смотрел на меня.

И кукольники бросились вперёд.

Кукольники хлынули из леса сплошным потоком. Их было не четверо, не пятеро — десятки. Тряпичные тела мелькали между деревьями, дёрганые, неестественные, и пустые пуговицы глаз блестели в утреннем свете, как мёртвые звёзды.

Первый охранник упал, не успев вытащить меч. Второй закричал — и крик оборвался. Купцы бросились врассыпную, кто-то опрокинул корзину с товаром, и шёлк рассыпался по земле алыми ручьями, похожими на кровь.

А я спряталась.

За телегу, старую, скрипучую телегу с тюками шёлка, которая пахла пылью и мышами. Я забилась в щель между колесом и бортом, обхватила колени руками и сделалась маленькой-маленькой, как учил меня когда-то Линь: «Если не можешь драться — исчезни. Стань тенью. Стань ничем».

Сердце колотилось где-то в горле. Зубы стучали. Где-то совсем рядом кто-то кричал — долго, страшно, — и я зажмурилась, чтобы не видеть. Пожалуйста, пусть это прекратится. Пожалуйста, пусть меня не найдут. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Я приоткрыла глаза.

Охранник слева бросил меч и побежал. За ним — ещё один. Купец в разорванном халате карабкался на лошадь, даже не глядя, куда она поскачет. Люди разбегались кто куда — в лес, в поле, обратно по тракту, — и в этом паническом потоке я вдруг поняла: я тоже могу бежать.

Я не герой какой-то. Я — травница, которая даже меч в руках не держала. Если я останусь здесь, я умру. Если я побегу — может быть, выживу.

Решение пришло быстрее, чем страх успел его остановить.

Я рванулась из-за телеги и побежала.

Ветки хлестали по лицу, корни хватали за ноги, но я не останавливалась. Сзади трещало — тяжёлое, неумолимое. Кукольники ломились следом, и их молчание было страшнее любого рыка. Я не видела, куда бегу. Только вперёд. Только прочь, чтобы выжить.

Лес становился гуще. Ветки сплетались над головой, заслоняя небо, и в этой зеленоватой полутьме я чувствовала себя загнанным зверем. Сердце колотилось так, что заглушало все звуки, кроме одного — хруста чужих шагов за спиной.

Я пробежала ещё немного и поняла, что выдыхаюсь.

Ноги стали ватными. Лёгкие горели. Перед глазами плыли тёмные пятна. Я споткнулась о корень — не заметила, не успела перепрыгнуть, — и рухнула на землю. Ладони вспороли мох, колено ударилось о камень. Острая боль пронзила ногу, и я вскрикнула.

Сзади затрещало громче. Ближе. Я обернулась.

Из-за деревьев вышел демон. Не кукольник — человек, с синими глазами. Он двигался медленно, не спеша, как охотник, который знает, что добыча уже никуда не денется. Его лицо — исказилось подобием улыбки.

Он шагнул ко мне. Я поняла, что это конец. Не будет чуда. Не будет спасения.

Я зажмурилась.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Кто-нибудь. Помогите. Я не хочу умирать. Я не готова. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

И мир вспыхнул.

Ослепительный золотой свет хлынул откуда-то сверху, пробив кроны деревьев, как льющийся мёд. Он был тёплым, живым, он дышал. И в этом свете демон закричал — страшно, нечеловечески, — закрывая лицо руками. Его синие глаза погасли, как залитые водой угли, и он отшатнулся, рассыпаясь чёрным дымом.

Я не понимала, что происходит. Я всё ещё сидела на земле, вжавшись спиной в корень, и смотрела, как дым рассеивается, как лес вокруг затихает, как золотой свет мягко опускается на траву, на деревья, на мои дрожащие руки.

А потом в этом свете появилась Она.

От испуга и возможнего врага только сильнее я пополза назал уткнувшись спиной в стол дерева.

Я не видела Её лица — только силуэт, сотканный из света и теней, высокий и плавный, как струящийся шёлк. От Неё пахло глиной после дождя и чем-то древним, как горы. Она склонилась надо мной, и я почувствовала, как тёплая ладонь коснулась моей макушки — легко, почти невесомо, как прикосновение матери.

И моё сознание померкло.

Очнулась я не в лесу, не на тракте, не среди опрокинутых повозок и мёртвых кукольников. Я лежала на жёсткой циновке в маленькой хижине, пол которой был выложен гладким речным камнем. В очаге тихо потрескивал огонь. За окном высились горы — такие огромные, что облака цеплялись за их склоны, как клочья тумана.

«Где я?»

Рядом с очагом сидела пожилая женщина в простом сером платье. Она месила глину — ловко, привычно, словно занималась этим тысячи лет. Лицо её было испещрено морщинами, но глаза — глубокие, тёмные, древние — смотрели на меня с тихой, всезнающей теплотой.

— Очнулась, — произнесла она, не прекращая месить глину. — Хорошо. Я уж думала, ты проспишь ещё сто лет.

Я поднялась. Ноги слушались плохо, голова кружилась, но я заставила себя обойти очаг и встать напротив неё.

— Кто вы?

Она подняла глаза от глины. Морщинки вокруг её глаз собрались в лучики — она улыбалась.

— Ты меня не помнишь. Но я твой старый друг.

— Я бы точно запомнила, если бы в друзьях у меня водились настолько могущественные существа. — я бросила взгляд в окно, на горы, на облака, на небо, которое казалось ближе, чем земля. То, что эта женщина могущественна, не вызывало сомнений. Это место... оно словно стояло на краю мира.

— Ты изменилась, — сказала она, и в её голосе прозвучала нежность, смешанная с грустью. — Нет, не то слово. Ты стала собой.

— Что?

— Такой, какой была в самом начале. После твоего рождения. Это было так давно, что ты сама забыла. Тебе пришлось измениться — под гнётом ответственности, под тяжестью обстоятельств. Долг, долг, бесконечный долг. — она вздохнула. — А ведь ты была одной из моих любимиц.

Она произнесла это отстранённо, глядя в большое окно, словно погружаясь в воспоминания, которые текли сквозь неё, как вода сквозь камни. Я стояла напротив и чувствовала, как внутри нарастает тревога пополам с чем-то ещё — чем-то похожим на узнавание, хотя я готова была поклясться, что никогда прежде не видела эту женщину.

— Простите, — произнесла я тихо. — Я не та, за кого вы меня принимаете.