У нас был привал. До Юньлани оставалось меньше дня пути, и отряд расположился на ночлег в небольшой роще у тракта. Костёр догорал, солдаты уже спали, завернувшись в плащи. Чэнь тихо посапывал, пристроив раненое плечо на седельный вьюк. Десятник дежурил первым — его силуэт темнел на фоне звёздного неба у края лагеря.

Я почти заснула, когда услышала тихий разговор неподалёку. Два голоса. Один — низкий, ровный. Второй — с хрипотцой, знакомый за эти дни.

— Ты расследуешь дела с демонами? — спросил Бай-ху.

— Да. — Господин Лун выдохнул. — В последнее время их стало слишком много. И они изменились.

— Цюэ говорила, что на юге их стало больше, и Цин-лун тоже обеспокоен таким нашествием.

Цюэ? Цин-лун? Я замерла, боясь дышать. Кто эти люди? Имена были незнакомыми, но звучали странно — не как обычные имена, а как титулы? Голоса их то снижались до шёпота, и тогда сложно было разобрать слова, то вдруг ветер приносил обрывки фраз — случайные, но полные тревоги. Я поняла одно: они собираются собраться вместе — кем бы ни были эти загадочные люди, — и всё обсудить.

А потом разговор изменился. Голос Бай-ху зазвучал иначе — мягче, с насмешливой ноткой, какой я никогда у него не слышала.

— Эта девчонка чем-то зацепила тебя.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Они говорили обо мне.

— А тебя разве нет? — ответил господин Лун, и в его голосе не было ни насмешки, ни смущения. Только усталость. — Нам всем не хватает её качеств.

— И каких же?

Долгая пауза. Я слышала, как потрескивает уголь в костре, как где-то далеко кричит ночная птица. А потом он ответил — тихо, что я едва расслышала сквозь ветер:

— Жажды к жизни. Мы все утратили её очень давно. А она... она горит.

Бай-ху ничего не ответил. Но молчание его было красноречивее всяких слов — согласное, задумчивое, почти печальное.

Я лежала, глядя в темноту широко открытыми глазами, и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее и непонятное.

Кто они все такие — эти люди с непростыми именами? Впервые в жизни я подавила своё любопытство. Затолкала его глубоко, под одеяло, вместе с ледяными пальцами и бешено колотящимся сердцем. Это то, чему мне не стоит интересоваться. То, о чём не расскажут, даже если спрошу.

Вопросы множились, как звёзды над головой. Но ответов не было. Только ветер, только ночь, только удаляющиеся шаги — Бай-ху ушёл на пост, а господин Лун ещё долго сидел у костра, глядя в угасающие угли. Я не знаю, о чём он думал.

Утро выдалось ясное и холодное. Солнце только-только поднялось над черепичными крышами Юньлани, и город ещё спал, когда мы вышли к южным воротам, где уже формировался торговый караван до Хайлани. Пять повозок, гружённых шёлком и пряностями, десяток охранников, пара купцов с озабоченными лицами — и одна я, с дорожным мешком за плечами и Хмарой в поводу.

— Ну вот, — сказала я, останавливаясь у крайней повозки. — Кажется, мне сюда.

Отряд выстроился полукругом. Чэнь, уже почти оправившийся после ранения, шмыгнул носом. Десятник стоял, скрестив руки на груди, и хмурился — но как-то по-доброму, как хмурятся люди, которые не хотят показывать, что расстроены. Бай-ху чуть поодаль, прямой как меч, смотрел на меня с непроницаемым выражением. Господин Лун — ещё дальше, у стены, и его лицо было спокойным, как всегда.

Я глубоко вздохнула и повернулась к ним.

— Так, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Давайте по очереди. Чэнь!

Он вытянулся, как на смотре.

— Спасибо тебе за то, что нашёл меня тогда в лагере. И за то, что не смеялся надо мной. Ну, почти не смеялся. — Я шагнула к нему и, прежде чем он успел опомниться, обняла его — коротко, по-дружески. Он замер, потом осторожно похлопал меня по спине. Уши у него стали пунцовыми.

— Ты это... береги себя, Цао Юнь, — пробормотал он.

— Я всегда себя берегу. Ну, почти всегда. Ладно, иногда. — Я отпустила его и повернулась к десятнику. — Господин десятник!

Тот поднял бровь.

— Спасибо, что терпели меня. Я знаю, что задаю слишком много вопросов. И что вы считали до ста. Я слышала. Но вы всё равно были добры ко мне, и я этого не забуду. — я порылась в поясном мешочке и вытащила маленький свёрток. — Вот. Это мазь для суставов. У вас правое колено болит, я заметила. Будете мазать перед сном — через неделю забудете.

Десятник уставился на свёрток. Потом на меня. Потом снова на свёрток. Его усы дрогнули.

— Девчонка, — сказал он низким голосом, — ты... — Он осёкся, кашлянул и взял свёрток. — Спасибо.

Я просияла и повернулась к Бай-ху.

С ним было сложнее. Он стоял, возвышаясь надо мной, как скала, и смотрел сверху вниз с тем самым выражением, которое я так и не научилась расшифровывать. Глава Ордена Охотников. Белый Тигр Запада. Человек, который мог разрубить демона пополам и даже не запыхаться.

Я подошла к нему почти вплотную и задрала голову.

— Господин Бай-ху. Спасибо вам. За всё.

Он молчал.

— За то, что не бросили меня в лагере. За то, что взяли с собой. За то, что защищали. — я запнулась и понизила голос. — Вы... вы были ко мне добрее, чем хотели показать. Я заметила.

— Цао Юнь, — сказал он низким голосом, — ты самая надоедливая женщина из всех, кого я встречал за последние двадцать лет.

Я моргнула. Двадцать лет? Но он уже продолжил, и я не успела переспросить:

— Но ты также самая искренняя. И... — он замолчал, подбирая слово, — ...живая.

Я не знала, что на это ответить. Поэтому просто обняла его. Он замер, как каменное изваяние, и не обнял в ответ. Но и не отстранился. Его огромная ладонь на мгновение легла мне на макушку — легко, почти невесомо.

— Береги себя, травница, — сказал он тихо. — И постарайся не влипать в неприятности хотя бы до Хайлани.

— Постараюсь, — пообещала я, отстраняясь. — Но ничего не гарантирую.

Чэнь за моей спиной фыркнул. Десятник покачал головой. А Бай-ху — мне показалось или на самом деле? — едва заметно улыбнулся.

Я повернулась к господину Луну.

Он стоял в стороне, у крепостной стены, и смотрел на меня всё тем же внимательным, изучающим взглядом, к которому я за эти дни почти привыкла. Но сегодня в нём было что-то ещё. Что-то, чему я не могла дать названия.

— Господин Лун, — сказала я, подходя ближе. — С вами мне прощаться, наверное, странно. Мы знакомы всего ничего. Но вы меня спасли. И потом терпели мои вопросы. А их было много.

— Двадцать пять, — напомнил он. — Только за первый час.

— Вы считали?!

— Разумеется.

Я рассмеялась.

— Спасибо вам. За то, что слушали.

Он смотрел на меня. Молча. Долго. Так долго, что мой смех затих, и я вдруг почувствовала, как что-то внутри дрогнуло.

— Цао Юнь, — произнёс он наконец, и моё имя в его устах снова прозвучало странно. — Я рад, что встретил вас.

— Я тоже, — ответила, и вдруг, сама не зная зачем, протянула ему руку — не для поцелуя, не для пожатия, а просто так, ладонью вверх, как протягивают другу. Он посмотрел на мою ладонь. На меня. И осторожно, почти благоговейно, накрыл её своей. Его пальцы были тёплыми.

— Надеюсь однажды мы ещё увидимся? — спросила я.

— Да, — сказал он. — Увидимся.

И в этом коротком слове прозвучало что-то, отчего у меня перехватило дыхание.

Я отступила на шаг, поправила мешок на плече и повернулась к каравану, пока неловкость не захлестнула меня с головой.

— Ладно! — крикнула я уже на ходу. — Я поехала! Чэнь, не забывай менять повязку! Десятник, мажьте колено! Господин Бай-ху, не хмурьтесь слишком сильно, а то морщины останутся! Господин Лун, задавайте иногда вопросы сами — это полезно!

— Цао Юнь, — хором простонали Чэнь и десятник.

Я засмеялась, залезла в повозку и помахала им рукой. Караван тронулся. Южные ворота Юньлани медленно поплыли назад, и я ещё долго смотрела, как четыре фигуры — высокая, коренастая, тонкая и та, что с посохом, — стоят у крепостной стены и смотрят мне вслед.

А потом дорога повернула, и они исчезли.

Я вытерла глаза — от ветра, конечно, просто от ветра — и устроилась поудобнее на тюках с шёлком. До Хайлани оставалось несколько дней пути. Я возвращалась домой.

Но сердце почему-то ныло так, будто я его там оставила.