Городок Цинчжоу встретил нас невысокими каменными стенами и запахом жареных каштанов. После трёх дней пути через предгорья это место казалось чуть ли не столицей: мощёные улицы, несколько лавок, своя почтовая станция с красными фонарями у входа. Я с облегчением сползла с повозки и размяла затёкшие ноги. Хотелось чаю. Хотелось спать. Хотелось, чтобы никто меня не трогал хотя бы час.

— Обоз императорский? — к нам уже спешил чиновник, потирая руки на ходу.

Чжао Дэ оказался круглолицым мужчиной с масляными глазами и улыбкой, которая приклеилась к его лицу раньше, чем он успел нас разглядеть. Он поклонился мне — мне! — так низко, будто я была не травницей в простом дорожном платье, а как минимум племянницей императора.

— Госпожа Цао! Какая честь! Прошу, прошу, располагайтесь. Лучшие комнаты — для вас. Охрану вашу разместим в казарме, лошадей — на конюшню. Всё, что пожелаете!

Я улыбнулась в ответ. Вежливо. Спокойно. А про себя подумала: «Чиновник слишком добр. Жди беды».

Линь, стоявший у меня за плечом, промолчал, но я чувствовала, как он напрягся. Он тоже это заметил.

— Осмотрим груз? — предложил Чжао Дэ, уже подходя к повозке.

— Не сейчас, — мягко сказала я. — Дорога была долгой. Я сама проверю корзины перед тем, как мы продолжим путь.

Он чуть запнулся, но улыбка не дрогнула.

— Конечно-конечно. Как вам угодно.

И ушёл. Слишком быстро. Слишком легко.

Ночью я почти не спала. Сидела у окна, прислушиваясь к звукам станции: где-то храпели стражники, на конюшне переступали копытами лошади, скрипели ставни на ветру. Тихо. Мирно. Но что-то не давало мне сомкнуть глаз.

На рассвете я поднялась и первым делом пошла к повозке. Корзины стояли на месте. Печати были целы. Я выдохнула с облегчением и уже хотела возвращаться, когда взгляд зацепился за одну деталь: верёвка на дальней корзине была завязана иначе, чем я оставляла. Узел был похож — почти такой же, — но не мой. Я всегда завязываю с двойной петлёй. А здесь была одна.

Я развязала корзину и замерла.

Вместо связки морского женьшеня — того самого, с красными прожилками, который собирают только на южных скалах, — лежали обычные лесные коренья. Похожие внешне, но совершенно бесполезные. Ни аромата, ни маслянистости на срезе.

Подмена.

Я выпрямилась и огляделась. Станция только просыпалась. Где-то вдали раздавались голоса. И среди них — его голос. Чжао Дэ.

— Доброе утро, госпожа Цао! — он уже спешил ко мне, а за ним — двое городских стражников. — Прекрасная погода! Надеюсь, вам хорошо спалось?

— Прекрасно, — ответила я, закрывая корзину. — А вам?

— Чудесно, чудесно. — он подошёл ближе и вдруг нахмурился, глядя на корзину. — Позвольте взглянуть? Плановая проверка.

— Конечно.

Я отошла, давая ему доступ. Он развязал корзину — ту самую, — заглянул внутрь и ахнул:

— Что это?! Это не морской женьшень! Госпожа Цао, вы... вы подменили груз?!

Стражники шагнули ближе. Линь, появившийся словно из-под земли, уже стоял сбоку — рука на рукояти ножа, взгляд прикован к чиновнику.

Я не стала кричать. Не стала оправдываться. Вместо этого я достала из-за пояса маленький нож для трав, взяла один из подменённых кореньев и спокойно, на глазах у всех, разрезала его пополам.

— Это лесной женьшень, — сказала я, поднимая половинку к свету. — Видите? Волокна грубые, цвет желтоватый. Никаких прожилок. Он растёт здесь, в окрестных лесах. А морской женьшень — вот он.

Я вытащила из поясного мешочка крошечный корешок, который всегда носила с собой для лечебных настоев, и разрезала его. На срезе проступили тонкие алые линии, похожие на вены.

— Морской женьшень пахнет солью и йодом. Лесной — землёй и прелью. — Я поднесла корешок к носу и протянула стражнику. — Понюхайте.

Стражник неуверенно принюхался.

— Землёй пахнет, госпожа.

— Вот именно.

Я повернулась к Чжао Дэ. Тот побледнел, но улыбка всё ещё держалась — жалкая, вымученная.

— Это ещё ничего не доказывает, — начал он.

— Доказывает, — перебила я. — Потому что мой женьшень, который вы украли, имеет настолько сильный запах, что пропитал бы любую ткань, в которую его заворачивали. Если стража обыщет ваш кабинет или склад, я уверена, они найдут либо сами коренья, либо ткань с характерным запахом. Хотите проверим?

Он замолчал. Стражники переглянулись. Линь чуть заметно опустил руку с ножа — не расслабился, но дал понять, что прямой угрозы больше нет.

— Я составлю акт о подмене, — сказала я. — Он будет передан в Приказ Великих Лекарей вместе с обозом. Ваше имя, господин Чжао, я обязательно упомяну.

Чжао Дэ открыл рот, но не издал ни звука.

Вот так я поняла, что дорога до столицы будет не такой простой, как мне казалось. И следующие две недели не спала почти совсем.

Я сидела у повозки по ночам, завернувшись в два одеяла, и вглядывалась в темноту. Линь менялся со мной на посту, не споря — он тоже понимал, что после Цинчжоу расслабляться нельзя. Днём я дремала урывками, пока повозка тряслась по тракту, а ночью сторожила эти травы, как сторожевая собака — кость. Прислушивалась к каждому шороху. Проверяла каждую корзину на каждой остановке.

К тому времени, как впереди показались башни Лунцзина, я имела два роскошных синяка под глазами, осунувшееся лицо и твёрдую уверенность, что больше никогда — никогда! — не соглашусь сопровождать императорские обозы.

— Ты похожа на призрак, — заметил Линь, когда мы въезжали в восточные ворота столицы.

— Зато травы в целости, — ответила я, даже не пытаясь улыбнуться.

— С тебя двадцать лян.

— Обменяю их на месяц сна.

Он фыркнул. Я не смогла даже на это ответить — слишком устала. Но когда мы остановились у ворот Приказа Великих Лекарей и я передала груз, скрепив все бумаги своей подписью, — вот тогда, кажется, я впервые за две недели выдохнула по-настоящему.

Столица шумела вокруг. Башни Лунцзина уходили в небо. Где-то там, среди этих улиц, возможно, находились ответы на вопросы, которые я даже не успела задать. Но сейчас меня волновало только одно.

— Где здесь ближайший постоялый двор? — спросила я.

— Через улицу, — ответил Линь.

— Идём. Я сплю двенадцать часов. Если кто-то меня разбудит — убью.

Он не спорил. Он просто пошёл рядом, и через пять минут я уже лежала на жёсткой циновке в полупустой комнате, глядя в потолок и чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— Эта работа не для меня, — сказала, пережёвывая лепёшку.

Мы сидели в дешёвой харчевне у восточных ворот Лунцзина — первой попавшейся, куда пускали с дорожными мешками и усталыми лицами. Линь заказал лапшу, я — лепёшку и чай. Деньги теперь были, можно было позволить себе и мясо, и сладкое, но мы по привычке взяли самое простое.

— А ты что думала, — хмыкнул он, — стать великим чиновником?

— Не смейся надо мной.

Он поднял бровь, но ничего не сказал. Я откусила ещё лепёшки, прожевала, глядя куда-то в стену. За окном грохотала столица — повозки, крики торговцев, топот ног, — но здесь, в полупустой харчевне, было тихо. Только мы. Только наши кружки с чаем. Только слова, которые я слишком долго держала в себе.

— Просто думала, что так у нас будет больше денег, — тихо сказала я. — И тебе не придётся каждый день охотиться. Возможно...

— Что?

Я опустила лепёшку. Посмотрела на свои руки — обветренные, с остатками травяных пятен, которые не отмывались никаким мылом.

— Получилось бы скопить денег на учёбу и экзамен для тебя. Ты же умный. По-настоящему умный. Ты читаешь быстрее меня, запоминаешь больше меня, ты в уме считаешь то, что я на пальцах пересчитываю. А прозябаешь жизнь рядом со мной — охотник в глухой деревне, который ничего не добьётся, потому что я...

Я запнулась. Горло перехватило.

— Это нечестно, — закончила я шёпотом.

Линь молчал. Я слышала, как он поставил кружку на стол — медленно, очень осторожно.

— Ты серьёзно? — спросил он. Голос был странный, не злой и не насмешливый. Какой-то... треснувший.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Не травницу Цао Юнь, не подругу детства, не ту, кого он вытаскивал из передряг последние восемь лет, — а кого-то ещё. Кого-то, кого он, кажется, не ожидал во мне найти.

— Ты ради этого согласилась? — медленно произнёс он. — Ради меня?

— Не только, — я снова уставилась в стол. — Двадцать лян тоже сыграли роль.

— Юнь.

— Что?

— Ты идиотка.

Я подняла голову, готовая возмутиться, но оссеклась. Потому что Линь — вечно хмурый, вечно ворчащий, улыбался. Если это можно назвать улыбкой. Уголки его губ дрогнули, а в глазах зажглось что-то тёплое и совершенно неожиданное.

— Мне не нужен экзамен, — сказал он. — Мне не нужна столица. Мне нужен дом. И ты в нём. И если ты думаешь, что я прозябаю, — ты ошибаешься. Я живу так, как хочу. А хочу я быть рядом с тобой.

Я заморгала. В горле что-то сжалось.

— Линь...

— Ешь лепёшку, — сказал он, пододвигая ко мне тарелку. — И прекрати придумывать глупости. Ты травница, а не сваха, не благодетельница и уж точно не мой персональный ценьпу. Я сам разберусь, на что мне копить.

— А если я хочу тебе помочь?

— Тогда перестань влезать в неприятности. Это лучшая помощь, какую ты можешь мне оказать.

Я не нашлась с ответом. Но лепёшку взяла. И пока я ела, он сидел напротив, помешивая остывший чай, и не говорил больше ни слова. Но его молчание теперь было другим.

Весь Лунцзин[13] говорил только об одном: в «Павильоне Лунной Орхидеи» дают представление, какого не было со дня вознесения богов. Труппа с юга привезла акробатов, танцоров с веерами, певицу, чей голос, по слухам, заставлял мужчин плакать, и — главное — загадочную женщину-фокусницу, которая творила такое, что даже маги из Приказа не могли объяснить.

— Мы идём, — заявила, хватая Линя за рукав.

— Зачем?

— Потому что мы в столице! Потому что мы сдали обоз! Потому что у нас есть деньги и ни одного синяка под глазами! Хотя бы на один вечер.

— У тебя ещё остались синяки.

— Почти прошли. Идём!

Он вздохнул, но пошёл.

«Павильон Лунной Орхидеи» оказался огромным — три яруса галерей, увитых фонариками, открытый двор с помостом, сотни людей. Мы взяли места на втором ярусе — не слишком дорого, но видно хорошо. Линь заказал чай, я — сладости. Представление началось, и на два часа мы забыли обо всём: акробаты взлетали под крышу, танцоры кружились в облаках шёлка, певица пела о драконе и фениксе так, что у меня мурашки бежали по спине.

А потом объявили её.

— Госпожа Ху Лин! — провозгласил распорядитель. — Та, чьи чары не знают равных!

На помост вышла женщина — высокая, в алом платье с золотыми лентами, и зал замер. Она была красива той неестественной, невозможной красотой, которую я уже видела однажды — у Мэйлин. Но если Мэйлин была как лунный свет, холодный и далёкий, то эта — как огонь. Жадный. Опасный. Она улыбнулась, и у меня защемило где-то под рёбрами.

— Какая красивая, — прошептала я.

— М-м, — сказал Линь.

Я покосилась на него. Он смотрел на сцену, но без всякого интереса — так, как смотрел бы на мебель.

— Тебе что, совсем не нравится?

— Красивая, — согласился он. — И опасная.

— Почему опасная?

— Глаза. Слишком яркие. И она смотрит на зал так, будто выбирает добычу.

Я хотела спросить, откуда он это знает, но тут Ху Лин подняла руку, и из её ладони вырвался сноп золотых искр — не магия, фокус, но такой ловкий, что зал ахнул. Она двигалась между столиками, рассыпая иллюзии: бабочки, цветы, птицы из дыма. И с каждым шагом приближалась к нам.

К нашему столику.

Она остановилась прямо перед Линем. Протянула руку — и из воздуха возникла алая роза. Настоящая. С каплями росы на лепестках.

— Такой мрачный господин, — промурлыкала она. — Неужели вам совсем не весело?

Линь посмотрел на неё. Потом на розу. Потом снова на неё.

— Весело, — сказал он ровно. — Но я не люблю фокусы.

Зал засмеялся. Ху Лин улыбнулась — но улыбка на мгновение дрогнула. Она привыкла к другому. К мужчинам, которые тают от одного взгляда. А этот сидел и смотрел на неё, как на задачу, которую надо решить. И это её задело.

Она двинулась дальше, но я заметила: уходя, она бросила на Линя взгляд через плечо. Не обиженный. Охотничий.

— Она на тебя глаз положила, — прошептала я.

— Пусть положит обратно.

— Ты невозможен.

— Знаю.

Я лишь фыркнула. Но продолжила смотреть представление.

Сначала раздался крик — не со сцены, а от входа. Потом звон металла. Потом женский визг, и зал вскочил на ноги разом, как вспугнутая стая.

— Охотники! — крикнул кто-то. — Здесь демон!

На балкон ворвались люди в форме Ордена.

— Всем оставаться на местах! — рявкнул мужчина. — Мы ищем тварь, которая скрывается среди вас!

Но никто не остался на местах. Люди бросились к выходам, опрокидывая столы и стулья. Фонари качались, тени метались по стенам. Я вцепилась в руку Линя.

— Уходим!

— Поздно, — процедил он, глядя куда-то вниз.

На помосте, посреди мечущейся толпы, стояла Ху Лин. Она больше не улыбалась. Её лицо заострилось, глаза полыхнули золотом — и вокруг неё начал закручиваться вихрь из дыма и искр. Не фокус. Магия.

— Лиса, — выдохнул Линь.

— Что?

— Она — лиса. Девятихвостая.

Охотники ринулись к ней. Один метнул что-то — сеть, светящуюся синим, — но Ху Лин взмахнула рукой, и сеть разлетелась клочьями. Второй попытался достать её мечом — она отскочила с нечеловеческой скоростью, и меч рассёк воздух. Третий выкрикнул заклятье — и помост вспыхнул ослепительным светом, от которого у меня защипало в глазах.

А потом Ху Лин прыгнула.

Не вниз. Вверх. Прямо на балкон. Прямо к нам.

— Помоги мне, — выдохнула она, вцепляясь в руку Линя. — Прошу. Они убьют меня.

Я не знала, что делать. Линь — тоже. Но он не вырвал руку. Он посмотрел на неё, на охотников, которые уже бежали по лестнице, и сказал:

— Почему они охотятся на тебя?

Что сейчас не время для задущевных разговоров.

— Потому что я лиса! — в её глазах стояли слёзы. — Потому что они убивают всех, кто не человек! Я не сделала ничего плохого, я просто выступала, клянусь!

— Ложь, — сказал Линь спокойно. — Ты говоришь правду только наполовину.

Она замерла. Уставилась на него.

— Ты... откуда...

Охотники были уже на балконе. Первый замахнулся мечом, целясь в Ху Лин, — и в этот момент Линь шагнул вперёд, закрывая её собой.

— Стоять! — крикнула я, но было поздно.

Меч рассёк воздух. Линь дёрнулся, разворачиваясь, и принял удар на предплечье — не смертельный, но глубокий. Кровь брызнула на пол, на стену, на алую розу, которая всё ещё лежала на нашем столе.

— Линь!!!

Я бросилась к нему, забыв обо всём. Он покачнулся, но устоял. Из раны на руке текла кровь — слишком много, слишком быстро. Я прижала ладонь к порезу, пытаясь остановить кровь, и закричала на охотника:

— Что вы творите?! Он не демон!

Охотник замер, переводя взгляд с Линя на меня и обратно. За его спиной уже гремели шаги — новая волна стражи. Ху Лин исчезла. Воспользовалась моментом и растворилась в дыму, оставив после себя только запах жасмина и крови.

— Ты... — начал охотник.

— Я человек! — рявкнула я. — Он ранен! Уйдите с дороги, или я засужу вас.

Он отступил.

Я перекинула здоровую руку Линя через плечо и потащила его к выходу. Он шёл, стиснув зубы, и молчал — но каждый шаг давался ему с трудом. Позади кричали, гремели, падали стулья. А мы шли — двое чужаков в огромном городе, который только что показал нам свои зубы.

До постоялого двора мы добрались только благодаря тому, что Линь отказывался терять сознание. Я усадила его на кровать, промыла рану, зашила — руки дрожали, но травы знали своё дело. Он молчал, пока я работала, и только когда я затянула последний узелок, сказал:

— Она не врала, — сказал Линь, не открывая глаз.

— Что?

— Лиса. Она сказала правду. Не всю, но она действительно не хотела зла. Она просто испугалась.

Я оторвала взгляд от его перевязанной руки — моя работа, но далеко не лучшая: пальцы дрожали, бинт лёг неровно, и край уже пропитался кровью.

— Ты её защитил.

— Я защитил не её.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — уставший, бледный, с той самой непробиваемой уверенностью, которая всегда выводила меня из себя и одновременно давала чувство, что мир не рухнет.

— Я защитил тебя. Если бы охотники начали драку рядом с тобой, ты могла пострадать. Я не мог этого допустить.

Внутри что-то взорвалось. Не благодарность. Не облегчение. Ярость — чистая, горячая, какая бывает, когда кто-то родной делает глупость и даже не понимает этого.

— Ты... ты непроходимый тупица, Ши Линь! — мой голос сорвался почти на крик. — Ты мог умереть!

Он даже не поморщился. Только чуть нахмурился — кажется, не от моих слов, а от головной боли.

— Не кричи, и так голова раскалывается, — сказал он и закрыл глаза.

Вот так. Просто закрыл глаза. Как будто ничего не случилось. Как будто не бросился под меч. Как будто я не держала его кровь в ладонях десять минут назад.

Я сидела рядом, сжимая в руках окровавленную тряпку, и не знала, плакать мне или смеяться. Злость всё ещё кипела — хотелось ударить его, врезать по плечу, чтобы почувствовал, чтобы понял. Но вместо этого я просто смотрела на его бледное лицо и думала: а может, он всё-таки попал под чары? Может, лисица его приворожила, и именно поэтому он так спокойно рассуждает о том, что чуть не погиб? Может, у него от потери крови мозги растерял?

Да. Это было бы логично. Потому что иначе я не могла объяснить, как можно быть таким... таким...

Стукнула входная дверь.

Я подняла голову. На пороге стояла Ху Лин.

Без алого платья, без золотых лент. В простом тёмном одеянии, с растрёпанными волосами, бледная до синевы. Она тяжело дышала, будто бежала через весь город. Та самая женщина, от которой зал не мог отвести глаз полчаса назад, сейчас выглядела как загнанный зверь.

— Он жив? — спросила она.

Я замерла. К Линю?

— Жив, — ответила я, всё ещё переваривая этот факт.

— Я должна была вернуться... Он... Простите..

Она говорила сумбурно, быстро, проглатывая слова. Её взгляд метался по комнате — от меня к Линю, от Линя к окну, — как будто она ожидала, что охотники ворвутся следом.

— Я могу помочь, — выдохнула она. — Я умею лечить.

Я хотела отказаться. Вот честно. Уже открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «спасибо, мы сами», но Линь, не открывая глаз, произнёс:

— Пусть.

Я уставилась на него. Он что, серьёзно? После всего? После того, как из-за неё начался хаос, после того, как охотники чуть не разрубили его пополам? Пусть?!

«Точно. Это колдовство. Приворожили. Я так и знала».

Но спорить с ним, когда он такой, было бесполезно. Я сдалась, махнула рукой и отодвинулась.

Ху Лин опустилась на колени рядом с ним. Движения её были плавными, но не театральными — усталыми. Она положила ладони на рану, закрыла глаза, и её пальцы засветились мягким золотом. Свет был тёплым — не обжигающим, а таким, как от свечи. Он струился по её рукам, по его коже, проникал в рану.

Я смотрела, как края пореза медленно стягиваются. Как кровь перестаёт сочиться. Как лицо Линя чуть расслабляется — на самую малость, но я, прожившая с ним восемь лет, заметила.

Лисы-соблазнительницы. Те самые, о которых рассказывают страшные сказки. Вытягивают жизнь, морочат голову, оставляют мужчин пустыми оболочками. А эта сидит на коленях у моей кровати, в моей комнате, на моём постоялом дворе, и лечит моего лучшего друга.

Мир определённо стал сложнее, чем был вчера.

Когда свечение погасло, Ху Лин отдёрнула руки. На её лице выступила испарина и она покачнулась.

— Всё, — сказала она тихо. — Через два дня даже шрама не останется.

Линь открыл глаза. Посмотрел на неё. Потом на меня. И снова на неё.

— Спасибо, — сказал он ровно.

— Не за что, — ответила она. — Ты спас меня. Я вернула долг. Мы в расчёте.

— Никакого «расчёта», — вмешалась я. — Если бы не ты, никакой драки бы и не было.

— Если бы не я, — она подняла на меня взгляд, и в её глазах больше не было ни кокетства, ни страха, — вы бы провели скучный вечер и вернулись домой целыми. Это правда. Но я не хотела, чтобы так вышло. Я просто выступала. Я всегда просто выступаю.

— И охотники просто так на тебя напали?

— Охотники нападают на всех, кто не человек. Даже на тех, кто не сделал ничего плохого.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на неё — на лису, которая умела лечить, которая боялась, которая пришла, хотя могла просто исчезнуть. И понимала, что моя простая картина мира — люди хорошие, демоны плохие — трещит по швам. Но что-то всё равно меня смущало.

— Ладно, — сказал Линь. — Оставайся.

— Что? — она моргнула.

— Оставайся. Ночь на дворе. Охотники, возможно, ещё ищут тебя. Здесь они не станут искать — постоялый двор охраняется. А завтра разберёмся.

Ху Лин перевела взгляд на Линя.

— Серьёзно, что ли? — фыркнула я и закатила глаза.

Я встала и направилась к выходу. Потому что мне очень хотелось поколотить лучшего друга, который в одночасье последние мозги растерял. А я ещё хотела, чтобы он учился и государственный экзамен сдал. Деньги на ветер.

— Твоя подруга всегда такая? — спросила она.

— Всегда, — ответил Линь, не открывая глаз. — Привыкай.

Я хлопнула дверью на прощание.