Цветок, ради которого я поднялась затемно, назывался — «слива лунного света». Он распускался только перед рассветом, в тот короткий час, когда луна уже побледнела, а солнце ещё не показалось из-за гор. Лепестки его светились в темноте мягким серебром, а сок стоил бешеных денег: им лечили лихорадку, которую не брали обычные средства. В прошлый раз я упустила цветение — проспала. В этот раз была полна решимости.

Лес встретил меня тишиной и запахом прелой хвои. Я шла по знакомой тропе, подсвечивая себе путь маленьким фонарём, и тихо радовалась, что Линь не увязался следом. Он бы ворчал, что я хожу одна, что это опасно, что он поседеет раньше времени. А я не хотела ворчания. Я хотела тишины и цветка.

На старой поляне у ручья мне повезло: целых три стебля, усыпанных полураскрытыми бутонами. Я опустилась на колени прямо в мокрую траву и принялась срезать их бережно, как спящих младенцев. Руки работали, а душа пела.

— Три штуки, — прошептала, укладывая добычу в корзину. — Старуха Мэй будет молиться на меня до следующей зимы.

Спускаться с горы было куда легче, чем подниматься. Рассвет только-только тронул небо розовым, и я, счастливая, шагала вниз по тропе, напевая себе под нос незатейливую песенку собственного сочинения:

— Сли-ива цветёт, сли-ива цветёт, а глупая Юнь по гора-ам идёт...

Фальшивила я безбожно, но кого это волновало в пустом лесу? Птицы не жаловались. Деревья не затыкали ушей. Всё было прекрасно.

А потом я это почувствовала.

Не услышала. Не увидела. Почувствовала. Где-то глубоко внутри — в животе, под рёбрами, в том месте, которому нет названия, — что-то сжалось. Холодное. Чужое. Оно говорило без слов: "там, впереди, есть что-то. И оно хочет тебе навредить".

Я остановилась так резко, что корзина качнулась на локте. Огляделась. Тропа была пуста. Деревья стояли недвижно. Даже ветер стих. Ничего.

— Показалось, — пробормотала, но голос прозвучал неубедительно.

Я сделала шаг и ещё один. Чувство не уходило — наоборот, усиливалось. Теперь к нему добавился запах. Сладковатый, мускусный, как от мокрой шерсти.

Ещё шаг.

И тогда оно вышло на тропу.

Демон был ростом с быка, но двигался бесшумно, как тень. Оленья морда с кривыми, торчащими в стороны рогами. Глаза — чёрные, без белков. Из пасти, полной зубов, свисала нитка слюны. Он смотрел на меня, и в этом взгляде был голод.

Моё сердце рухнуло куда-то в пятки и затихло там, не подавая признаков жизни.

— Привет, — сказала дрожащим голосом. — Ты, наверное, заблудился.

Демон не ответил. Только наклонил голову набок, словно собака, изучающая незнакомый предмет. Я сделала крошечный шаг назад.

— Я тут просто цветочки собирала, — продолжала, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Ничего интересного. Я даже невкусная, наверное. Травы ем, сплошная горечь.

Он шагнул ко мне.

— У меня подруга — хозяйка чайного дома. Если ты меня съешь, она очень расстроится. А когда она расстраивается, она... э... страшная. Очень.

Ещё шаг. Ноздри его раздулись. Он втягивал мой запах — и что-то в нём ему не нравилось. Он колебался. Но голод перевешивал.

— Ладно, — выдохнула я. — другой план.

Я бросилась бежать.

Ветки хлестали по лицу. Корзина билась о бок, и я слышала, как цветы вываливаются в грязь, но мне было плевать. Сзади раздался низкий, утробный рык, и земля задрожала от тяжёлых прыжков. Я петляла между деревьями, надеясь, что он застрянет рогами, но он не застревал. Он был быстрее. Гораздо быстрее.

Корень подвернулся под ногу раньше, чем я его заметила.

Я полетела на землю, выставив руки, и проехалась ладонями по камням. Острая боль пронзила запястье. На предплечье, прямо под закатанным рукавом, расцвела длинная царапина — кровь выступила сразу, тёмными каплями.

Я обернулась, прижимаясь спиной к стволу.

Демон стоял в десяти шагах. Он больше не рычал. Он смотрел на мою кровь — и медлил.

— Вот и всё, — прошептала я. — Конец Цао Юнь. Съедена демоном. А Линь наверняка скажет: я же говорил.

А потом из-за деревьев, откуда-то слева, бесшумно вышел человек.

Нет — не вышел. Спустился с ветки. Я даже не заметила, как он там оказался. Тёмные волосы собраны в хвост, чёрное одеяние без единого украшения. Он двигался так спокойно, будто вышел на прогулку, а не посреди схватки с демоном.

— Отойди, — сказал он. Голос был низким и ровным.

Я не поняла, кому он это говорит — мне или демону. Но на всякий случай вжалась в дерево ещё сильнее.

Демон развернулся к нему. Зарычал. Припал на передние лапы.

Человек вытащил меч. Одно движение — и тварь рухнула. Не закричала. Не забилась. Просто упала и затихла. Из раны на шее повалил чёрный дым.

Он вытер лезвие о траву и обернулся ко мне.

Я всё ещё сидела под деревом, прижимая к груди поцарапанную руку, и смотрела на него во все глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты ранена, — сказал он. Это был не вопрос.

— Царапина, — выдавила я. — Ерунда.

Он подошёл ближе. Теперь я могла разглядеть его лицо: молодой — на вид лет двадцать пять, не больше, — но с глазами, в которых было что-то древнее. Он наклонился, поднял мою корзину, что я выронила при падении и молча бросил её мне на колени. Потом протянул руку. Я ухватилась за неё, и он легко, без усилия, поднял меня на ноги.

— Спасибо, — сказала я, отряхивая платье. — Вы очень вовремя. Я уж думала, всё.

Он кивнул и развернулся, собираясь уходить.

— Эй! — я уставилась на него. — Вы что, вот так уйдёте?

Он обернулся через плечо. Бровь чуть приподнялась.

— Да.

Я надула губы и состроила самые грустные глаза, на какие была способна. Те самые, которые всегда срабатывали на Лине. Те самые, перед которыми не мог устоять даже старый торговец в Цзинъюэчэн.

— А как же я? Одна, в лесу, раненая...

— До города недалеко. Сама доберёшься. — он показал рукой в сторону тропы. — Иди прямо. Никуда не сворачивай.

— А вдруг тут есть ещё демоны?! — крикнула я ему в спину. Он уже успел отойти на несколько шагов.

— Тут больше никого нет.

— Откуда вам знать?

Он остановился. Помолчал. Потом повернулся — не полностью, вполоборота, — и посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни насмешки, ни тепла. Только холодная, спокойная уверенность человека, который знает то, чего не знают другие.

— Знаю, — сказал он.

И ушёл. Просто растворился между деревьями, как будто его и не было.

Я постояла, глядя ему вслед. Потом перевела взгляд на мёртвого демона, на свою корзину, на сломанные цветы, рассыпанные по тропе.

— Даже имени не спросил, — пробормотала я. — Что за манеры?

Я подобрала уцелевшие стебли, кое-как уложила их обратно и зашагала к дому. Рука саднила. Платье было в грязи. Волосы растрепались.

Но почему-то, спускаясь с горы, я думала не о демоне, не о цветах и не, что скажет Линь, когда увидит мою царапину. Я думала о странном человеке, который даже не улыбнулся. И, что он сказал: «Знаю».

Что он знал? Откуда?

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

— Что у тебя с рукой?

Яо нахмурилась, подаваясь вперёд через стойку, и потянулась к моему запястью. Движение было быстрым, почти незаметным — для кого угодно, но не для меня. Я увернулась, пряча перебинтованную ладонь под длинный рукав платья.

— Ничего, — сказала и улыбнулась. — Просто неудачно наступила на ветку, упала, пока собирала травы. Скоро пройдёт.

Яо посмотрела на меня. Долго пристально. Так, как умела только она: вроде бы ласково, а вроде и нет.

— Ветку, — повторила она.

— Большую, — добавила я. — Очень коварную.

— И упала.

— Как мешок с рисом.

Она помолчала, потом медленно кивнула и вернулась к чайнику. Но уголок её губ дрогнул — не то в усмешке, не то в сомнении. Я сделала вид, что не заметила.

Я не стала рассказывать ей о демоне. Ни ей, ни Линю. Сначала хотела — когда шла по тропе, прижимая к себе сломанные цветы и собственную поцарапанную руку, я репетировала эту речь снова и снова. «Представляешь, Линь, я встретила демона! Да, самого настоящего, с зубами и рогами! И я выжила! И даже почти не испугалась!» В моём воображении это звучало триумфально. Как баллада о героической травнице, которую будут пересказывать в чайных домах.

Но у самого порога я передумала.

Линь сидел на ступеньке, как обычно точил нож, и поднял на меня глаза, когда я подошла. Его взгляд сразу упал на рукав, под которым пряталась повязка.

— Что с рукой?

— Упала.

— На ровном месте?

— На ветку. Очень коварную.

Он посмотрел на меня так же, как Яо: долго, не мигая. Я знала этот взгляд. Он означал: «Ты мне врёшь, но я пока не решил, настаивать или нет».

— Надо обработать, — сказал он наконец.

— Уже.

— Дай посмотрю.

— Линь, я травница. Я умею обрабатывать царапины.

— Даже травницы иногда падают на ветки, — сказал он ровно. — И даже травницам иногда нужен кто-то, кто посмотрит, хорошо ли они себя перебинтовали.

Я закатила глаза, но руку протянула. Он осмотрел повязку, хмыкнул — то ли одобрительно, то ли осуждающе, — и отпустил.

— В следующий раз бери меня с собой.

— В следующий раз ветка будет осторожнее.

Он не засмеялся. Но и бубнеть не стал. Просто кивнул и вернулся к ножу. И я поняла, что была права: если бы он узнал о демоне, ора было бы на год вперёд. А то и на два.

Я прошла в дом, села у очага и долго смотрела на огонь. Всё прошло хорошо. Я выжила. Демон мёртв. Странный спаситель растворился в лесу, даже не спросив моего имени, а значит, и думать о нём нечего. Всё хорошо.

И я не видела причин тревожить тех, кто мне дорог.

Праздник Тысячи Фонарей начинался с закатом. Вся Хайлань высыпала на набережную: рыбаки в чистых рубахах, торговки с лотками сладостей, дети с бумажными фонариками, которые трепетали на ветру, как пойманные звёзды. Море отражало огни, и казалось, что город плывёт между двумя небесами — тем, что над головой, и тем, что под ногами.

Линь шёл рядом, засунув руки в рукава, и всем своим видом изображал человека, которого силой вытащили из дома.

— Ты обещал, — напомнила я, дёргая его за локоть.

— Я не обещал. Я сказал «посмотрим».

— «Посмотрим» — это почти «да».

— «Посмотрим» — это «отстань, я сплю».

Но он всё равно пошёл. Как всегда. Потому что Линь ворчал, Линь хмурился, Линь закатывал глаза — но если мне чего-то хотелось, он был рядом.

Мы медленно двигались вдоль набережной, разглядывая фонари. Там были красные — на удачу, золотые — на богатство, белые — в память о тех, кого больше нет. Я купила у старухи два рисовых шарика на палочке, один сунула Линю, второй надкусила сама. Сладкая начинка растеклась на языке, и я зажмурилась от удовольствия.

— Ты как ребёнок, — заметил Линь.

— Зато счастливый ребёнок, — ответила я с набитым ртом.

Мы как раз проходили мимо лавки со сладостями — той самой, где старый Тан выкладывал на витрину свои знаменитые медовые пряники, — когда я её увидела.

Она стояла у прилавка, небрежно перебирая засахаренные фрукты, и толпа вокруг неё... расступалась. Не специально. Просто люди чувствовали: это существо — другой породы.

Высокая, с волосами цвета тёмного серебра, убранными в сложную причёску, из которой выбивались лишь несколько прядей, обрамлявших лицо. Платье — алое, с золотой вышивкой по подолу. Не кричащее, но такое, что глаз не оторвать. А когда она повернулась и я увидела её лицо, — у меня перехватило дыхание.

Таких женщин не бывает. Их рисуют на шёлковых свитках, о них поют в старых балладах. Тонкие черты, гладкая кожа, глаза — тёмные, с хитринкой, и губы, изогнутые в лёгкой усмешке, словно весь мир был для неё забавной шуткой, понятной ей одной.

— Какая красивая, — выдохнула, даже не успев подумать.

Линь проследил за моим взглядом.

— М-м, — сказал он нейтрально.

— Нет, ты посмотри! Это же просто невозможно. Таких людей не бывает. Может, она богиня?

— Ага. Или демон.

— Да ну тебя, — легонько толкнула его локтем. — Вечно ты всё портишь. Просто красивая женщина. Очень. Невероятно. С ума сойти.

— Ты уже сходила. Давай остановимся на этом.

И тут она обернулась. Прямо к нам. Её взгляд скользнул по Линю — равнодушно, как по уличному фонарю, — и остановился на мне. Губы дрогнули. Она улыбнулась — и от этой улыбки у меня по спине побежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого.

— Ты меня обсуждаешь, — сказала она. Это был не вопрос.

Я залилась краской так густо, что кончики ушей запылали.

— Я... простите, госпожа, я не хотела... То есть хотела, но не грубо... Вы просто очень красивая, и я...

— Я знаю, — сказала она и надкусила засахаренный фрукт.

Линь тихо застонал где-то за моим плечом.

— Меня зовут Мэйлин, — она склонила голову набок, разглядывая меня, как разглядывают забавного зверька. — А тебя?

— Цао Юнь, — выпалила я. — Травница. Из Хайлани. Ну, то есть я живу здесь.

— Травница из Хайлани, — повторила она. — Очаровательно.

Она смотрела на меня — и я чувствовала, что этот взгляд проникает глубже, чем хотелось бы.

— Приятно было познакомиться, Цао Юнь, — произнесла она. — Надеюсь, ещё увидимся.

И растворилась в толпе раньше, чем я успела ответить.

Я стояла, глупо глядя ей вслед, с недоеденным рисовым шариком в руке. Линь выдохнул рядом со мной — шумно, как человек, который только что пережил стихийное бедствие.

— «Очень красивая», — передразнил он. — «С ума сойти».

— Она первая заговорила! — возмутилась.

— Потому что ты пялилась. Это было громко.

— Я не пялилась, я восхищалась. Это другое.

— Это то же самое, только с прилагательными.

Я хотела возразить, но осеклась. Только сейчас до меня дошло: я стояла посреди улицы, при всём народе, и восторгалась незнакомой женщиной так, будто увидела сошедшее с небес божество. А она слышала. Каждое слово.

— О нет, — пробормотала я.

— Что?

— Я сказала, что таких людей не бывает.

— Ты много чего сказала.

— Линь!

— Что?

— Почему ты меня не остановил?!

— Потому что это было забавно.

Я застонала и закрыла лицо ладонями. Перебинтованная рука кольнула болью, но мне было всё равно.

— Она теперь думает, что я сумасшедшая.

— И в чём она не права? — уточнил Линь бесстрастно.

— Линь!

— Идём, а то фейерверки пропустим.

Он развернулся и зашагал к набережной, не дожидаясь ответа. Я поспешила следом, всё ещё кипя от возмущения. Линь понял, что перегнул палку, но вместо извинений просто подал мне руку, помогая забраться на невысокий парапет, откуда открывался лучший вид на бухту. Я приняла помощь молча — это был наш способ мириться.

С неба посыпались первые искры. Золотые, алые, зелёные — они взлетали над морем, рассыпались огненными зонтиками и гасли, чтобы уступить место новым. Толпа ахнула, зааплодировала, а дети закричали так звонко, что их было слышно даже сквозь грохот залпов.

Я стояла, задрав голову, и чувствовала, как прохладный ветер с моря путается в волосах. От фейерверков было тепло — не по-настоящему, конечно, но казалось, что искры долетают до самого сердца и греют его изнутри.

Для отличного настроения многого не надо. Фонари над головой, сладости в кармане, лучший друг у плеча — и мир, в котором ты живёшь, кажется целым.

— Красиво, — сказала, глядя на рассыпающиеся огни.

— Ага, — согласился Линь.

Праздник закончился глубокой ночью. Фейерверки отгремели, музыканты собрали инструменты, и толпа начала редеть, растекаясь по улочкам, как вода после дождя. Но воздух всё ещё пах праздником: дымом от потухших фонарей, сладкой карамелью, чьими-то духами и морем. Мы с Линем шли домой не спеша — я тянула время, и он это знал.

— Завтра опять наступит утро, — сказал он, когда я в третий раз остановилась поправить шнурок на башмаке.

— Вот именно. Завтра — утро, а праздник закончится. А сейчас он ещё немножко есть.

— Праздник не в фонарях. Он у тебя в голове.

— Ого, — я покосилась на него. — Ты становишься философом. Может, тебе открыть чайный дом?

— Может, тебе перестать пинать камни и идти домой?

Я вздохнула и поплелась дальше. На улицах ещё встречались люди — запоздалые гуляки, влюблённые парочки, стайки подвыпивших рыбаков, горланивших песни. Мы болтали о всяких глупостях: о том, что фейерверки в этом году были лучше прошлогодних, о том, что старый Тан грозится вывести новый сорт медовых пряников, о том, что чайки в этом сезоне особенно обнаглели и воруют рыбу прямо из корзин.

— Я видела, как одна утащила целую скумбрию у жены бочара, — рассказывала я. — Она держала её за хвост, а чайка тянула за голову. Битва титанов.

— Кто победил?

— Чайка, конечно. У неё крылья.

— Всегда побеждает тот, у кого крылья, — задумчиво сказал Линь.

Я хотела спросить, что он имел в виду, но тут из-за поворота раздался крик.

Не пьяный выкрик. Не ссора. Настоящий крик — тот, от которого кровь стынет в жилах, а ноги прирастают к земле. За ним — звон разбитого стекла, глухой удар, ещё крик, женский. И рык.

Рык был не человеческий.

Линь сорвался с места раньше, чем я успела вдохнуть. Я схватила его за руку — мёртвой хваткой, вцепилась так, что костяшки побелели.

— Не ходи, — выдохнула, заглядывая ему в лицо.

Он обернулся. Глаза его были уже не теми, что минуту назад. Охотник. Воин. Тот, кто не умеет стоять в стороне.

— Спрячься, — сказал он быстро. — Или беги к Яо.

— Линь...

— Юнь, я серьёзно. Беги.

Он вырвал руку и исчез за поворотом. Я слышала, как его шаги удаляются, как он что-то кричит — людям или твари, не знаю.

И я осталась одна.

Сердце колотилось где-то в горле. Ноги не слушались. В голове билось одно: «Беги к Яо. Беги к Яо. Он велел бежать к Яо». Я даже сделала шаг. Потом второй. В сторону чайного дома. Он будет в безопасности. Он всегда в безопасности. Он Линь. Он справится.

А потом из-за поворота снова раздался крик. И рык. И звон металла.

Я зажмурилась, выругалась — длинно, грязно, как не выражалась со времён секты, — и побежала следом.

— Вот дура, — прошептала на бегу. — Вот дура, дура, дура. Он меня убьёт. Если тварь не убьёт раньше.

Но тело уже двигалось само — туда, где грохотало и выло, туда, где в узком проулке между домами мелькали тени. Я не думала, что смогу помочь. Я не думала вообще. Я просто знала: если я сейчас спрячусь у Яо за чашкой чая, а завтра узнаю, что Линь...

Нет. Нет.

Я вылетела из-за угла и замерла.

Демон — огромный, раза в два больше того, что встретился мне в лесу, — прижимал к стене перевёрнутую повозку, за которой прятались трое: женщина с растрёпанными волосами, старик и мальчик. Женщина прижимала мальчика к груди. Старик держал палку — единственное оружие. Линь стоял перед ними, перекрывая тварь собой, и в руках у него был нож. Тот самый нож, которым он обычно разделывал рыбу.

Смешно. Смешно и страшно.

— Линь! — крикнула я.

Он обернулся. Всего на мгновение — но в этом мгновении я увидела его лицо: сосредоточенное, злое, и в глазах — ни капли страха. Только ярость и что-то ещё.

— Я же сказал бежать!

— Я решила не слушаться!

— Ты никогда не слушаешься!

Демон медленно, почти лениво обернулся ко мне. Его гортанный рык прокатился по переулку низкой, вибрирующей волной, от которой заныли зубы. Чёрные глаза без белков уставились прямо на меня и в них было что-то, чего не было у той твари в лесу. Не просто голод. Осознание.

Умный зверь — это плохой зверь. Потому что он не ведётся на болтовню, не отвлекается на крики, не поддаётся на уловки. Он просто смотрит, оценивает, а после слопает тебя, не отвлекаясь на гарнир.

Он пригнулся для прыжка. Мышцы перекатились под шкурой, когти вспороли брусчатку, хвост хлестнул по стене, выбив облако каменной крошки.

И я поняла: пора делать ноги.

— Линь, уводи их! — крикнула, пятясь.

— Юнь!

— Я отвлеку!

Я не стала дожидаться ответа. Просто развернулась и побежала. За спиной раздался тяжёлый, сокрушительный прыжок — демон ломился следом, снося плечом угол дома. Я слышала его дыхание — горячее, хриплое, с присвистом. Слышала, как трещит дерево и звенят разбитые горшки под его лапами.

«Боги, боги, боги...» — стучало в голове.

Я не молилась с тех пор, как покинула секту. Не то чтобы я не верила — просто никогда не чувствовала, что кому-то наверху есть до меня дело. Но сейчас, петляя по тёмным переулкам Хайлани с демоном на хвосте, я вспомнила всех богов, каких знала. Дракона, Феникса, Тигра, Черепаху, даже Лучника, про которого рассказывала Яо. Всех. Скопом. На всякий случай.

— Помогите! — выдохнула, сворачивая в очередной проулок. — Кто-нибудь! Я не гордая! Я согласна на любое чудо!

Чуда не произошло. Зато произошёл тупик.

Я влетела в узкий двор, зажатый между тремя стенами, и поняла: дальше хода нет. Только старая лестница, ведущая на крышу какого-то склада. Я рванулась к ней, но демон был быстрее. Он приземлился прямо передо мной, отрезая путь, и припал к земле, готовясь к последнему прыжку.

И тогда тень упала сверху.

Человек приземлился между мной и демоном бесшумно, как падающий лист. Я даже не заметила, откуда он взялся, — только что переулок был пуст, а в следующий миг в нём уже стоял человек в чёрном, и меч в его руке тускло блестел в свете уцелевших фонарей.

Демон взревел и бросился на новую жертву. Зря. Очень зря. Мужчина шагнул вперёд — одно текучее, неуловимое движение, — и тварь рухнула. На этот раз окончательно. Чёрный дым повалил из раны и растаял в ночном воздухе.

Он вытер меч, убрал его в ножны и обернулся ко мне.

Я узнала его сразу. Те же тёмные волосы, собранные в хвост. Те же холодные глаза.

— О! — широко улыбнулась. — Мой благодетель!

Он моргнул. Узнал.

— А это опять ты, — пробормотал и нахмурился.

— Я! — радостно подтвердила, как будто он только что сделал мне комплимент. — Снова вы меня спасли. Это становится привычкой.

— Любишь влепать в неприятности?

— Нет-нет, — замотала головой, и улыбка не сходила с моих губ. — На этот раз я совершенно ни при чём. Я просто помогала.

— Помогала? — он окинул взглядом разрушенный переулок, проломленную стену, мёртвого демона и меня, стоящую посреди этого хаоса с самым невинным выражением лица. — Это теперь так называется.

Он, как и в прошлый раз, просто развернулся, собираясь уходить. Ни «до свидания», ни «будь осторожна». Просто развернулся и зашагал прочь.

— Подожди! — я сделала шаг за ним. — Как тебя зовут?

Он остановился, но не обернулся.

— Тебе не нужно этого знать. Мы больше не встретимся.

И пошёл дальше.

Я надулась. Губы сами собой сложились в обиженную гримасу, а в груди заворочалось что-то тягучее и неприятное. Он спасал меня дважды. Дважды! А теперь говорит, что мы больше не встретимся?

Но его спина уже удалялась, и я поняла: ещё секунда — и он исчезнет в темноте, как в прошлый раз.

— Спасибо тебе! — крикнула я в эту удаляющуюся спину. Громко. От души.

Он не обернулся. Но мне показалось — или его шаг на мгновение замедлился?

Я стояла и смотрела ему вслед, пока тени не сомкнулись

Я выдохнула и повернулась, осматривая бардак, который натворил демон. Проломленная стена. Перевёрнутая повозка. Глиняные горшки, разбитые вдребезги. Клочья чёрной шерсти на брусчатке. И мёртвая туша посреди переулка, от которой всё ещё поднимался слабый дымок.

Красота.

Зашагал по улице в сторону Линя.

Он где-то там успокаивал спасённых — старуху с внуком и того старика с палкой. И когда я вышла на улицу, голос у него был ровный, даже добрый. С ними — добрый. Со мной будет иначе.

Я прикинула варианты.

Вариант первый: пойти домой. Там тепло, там очаг, там моя мята и чистое одеяло. Но там же будет Линь. Который сначала будет кричать. Ох, очень громко. Потом замолчит и начнёт сверлить меня взглядом. Потом будет дуться. Как минимум неделю. Может, две. Однажды, когда я свалилась с крыши, пытаясь достать котёнка, он не разговаривал со мной десять дней. Десять! А тут не котёнок, а демон.

Вариант второй: пойти к Яо. Переждать бурю в чайном доме, дождаться, пока Линь остынет, и вернуться домой с повинной и корзинкой сладостей. Яо не будет кричать. Яо нальёт чаю, расспросит о подробностях и скажет что-нибудь вроде «ты безнадёжна, но я тебя люблю». У неё это отлично получается.

Я взвесила оба варианта. Потом посмотрела на Линя — он как раз закончил разговор со старухой и теперь стоял ко мне спиной, уперев руки в бока, и молчал. Очень выразительно молчал. Так молчат горы перед обвалом.

— Я пойду к Яо, — пробормотала, себе под нос.

Но ноги сами собой уже шагали к нему. Потому что он бы волновался. Даже когда злится. Даже когда дуется. И если я не приду домой, он не уснёт до рассвета.

— Линь? — тихо позвала я, подходя.

Он обернулся. Лицо — каменное. Глаза — два уголька.

— Дома поговорим, — сказал он.

И пошёл вперёд.

Я поплелась следом, чувствуя себя нашкодившей кошкой, которая только что скинула со стола хозяйский чайник. Впереди маячила долгая ночь. Очень долгая. И очень громкая.