Город Тихой Луны встретил нас запахом ладана и сыростью. После солёного ветра Хайлани здесь всё казалось приглушённым: звуки, краски, даже голоса. Цзинъюэчэн[12] лежал в горной чаше, как вода в ладони, и туман стекал по его улицам медленно, почти лениво.

Я шла по брусчатке, придерживая корзину. В ней уже лежали три пучка сушёной юэгуан-цао — достаточно для мази, но недостаточно для настойки. Нужен был четвёртый. А четвёртый, как назло, стоил вдвое дороже, и торговец — толстый, потный, с масляными глазами — отказывался уступать.

— Ты хоть знаешь, как трудно её собирать? — бубнил он. — На скалах, под луной, когда ветер валит с ног...

— Знаю, — перебила я. — Я собирала её сама, когда жила в секте.

Он осёкся, разглядывая меня. Увидел простое платье, грубые руки, корзину. Явно не поверил.

— В секте? Ты? — переспросил с сомнением.

— Она, — подтвердил Линь, вырастая за моим плечом. Он ничего не добавил — просто посмотрел на торговца тем своим взглядом, от которого людям становится неуютно. Торговец моргнул и сбросил цену на четверть.

Я улыбнулась, пряча улыбку в воротник. Хотелось по-детски показать торговцу язык, но я сдержалась. Линь не умел улыбаться в ответ, но его плечи чуть расслабились. Этого было достаточно.

Мы вышли с рынка через северные ворота. Я хотела подняться к секте — не заходить внутрь, просто посмотреть издалека на старые стены. Линь не спорил. Мы прошли мимо храма с золотыми колокольчиками, мимо пагоды, где монахи били в барабаны, мимо узкой лестницы, уводящей вверх...

И тут я споткнулась.

— Ой.

— Нужно быть осторожнее. — я тут же подняла голову.

На верхней ступеньке лестницы стоял мужчина. Высокий, в тёмно-синем одеянии, расшитом серебряными облаками. Волосы собраны в простой узел, но ткань, но выправка, но то, как он держал голову, — всё кричало о породе. Таких не встретишь на рынке. Такие живут во дворцах.

Он смотрел на меня прямо, почти без выражения.

— Простите, — сказала я, отступая на шаг. — Я не хотела...

— Вы не местная, — произнёс он. Это был не вопрос.

— Из Хайлани, — зачем-то ответила я.

— Хайлань далеко.

— Путь того стоил.

Он медленно кивнул, не отводя глаз. Что-то в его лице дрогнуло. Мгновенное, почти незаметное — как тень облака на воде. А потом он спустился на одну ступеньку ближе.

Он было хотел, чтото сказать, но Линь за моей спиной переступил с ноги на ногу. Я знала этот звук: он нервничал. Линь никогда не нервничал просто так.

— Мы торопимся, — сказал Линь, беря меня за локоть. — До темноты нужно найти ночлег.

Я кивнула, позволила увести себя. А на повороте оглянулась.

Лань Цин стоял на том же месте и смотрел нам вслед. Ветер трепал край его одеяния. Серебряные облака на ткани мерцали. И на мгновение — одно короткое, безумное мгновение — мне показалось, что я видела его раньше. Не в этой жизни. Где-то ещё.

Я моргнула. Наваждение исчезло.

— Странный, — бросил Линь, когда мы отошли.

— Немного, — согласилась я.

— Он смотрел на тебя, как на призрак.

Я не нашлась с ответом.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

— Я знаю, ты хотела встретиться с наставником, — сказал Линь.

— Кто ж знал, что в его старом тщедушном теле ещё есть силы по горам скакать, — пробормотала я, надув губы.

Линь покосился на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знала: «ты опять драматизируешь».

— Он старый монах, а не горный козёл. Может, у него дела.

— Какие дела? Он слепой отшельник, который живёт в келье с одним окном. Какие у него могут быть дела? Только от меня бегать!

— Может, он просто не хочет тебя видеть.

— Спасибо, утешил.

Я так редко бываю в этих краях и так сильно хотела повидаться с наставником — с тем самым старым монахом У, который когда-то был единственным, кто в меня верил. А он подложил мне свинью — взял и сбежал, даже не оставив записки.

«Учитель У отбыл по делам», — сказал мне молодой послушник у ворот секты, глядя куда-то в сторону. Я не стала спорить, но про себя подумала: отбыл он. Как же. Сидит где-нибудь на горе, пьёт чай и посмеивается над моей корзиной с гостинцами.

Мы с Линем возвращались домой. Дорога петляла вниз по склону, и туман уже начинал редеть, открывая долину. Я всё ещё дулась, но в глубине души знала: старый монах не стал бы избегать меня без причины. Может, и правда дела.

— В следующем году приедем, — сказал Линь. — Он никуда не денется.

— Если он к тому времени не помрёт от старости, — буркнула я.

— Не помрёт.

— Ты так уверен?

— Я видел, как он в прошлый раз таскал мешки с рисом. Такие не помирают. Они живут вечно и всем мешают.

Я невольно фыркнула. Линь умел развеять моё плохое настроение — не словами даже, а тем, как он их произносил: сухо, с каменным лицом, словно сообщал прогноз погоды.

— Ладно, — сдалась я. — В следующем году. Но если он опять сбежит, я подложу ему в чай слабительное.

— Ты травница или мстительный дух?

— Одно другому не мешает.

Мы спускались по каменным ступеням, и ветер трепал край моего плаща. Где-то внизу, за пеленой облаков, лежала долина, а за ней — долгая дорога домой. Я поправила корзину, в которой лежали купленные травы, и подумала, что, может быть, всё к лучшему. Не встретились сегодня — встретимся позже.

Главное, чтобы «позже» наступило до того, как он действительно превратится в горного козла.

Мы были в двух днях пути от дома. Дорога петляла через предгорья, и снег здесь уже не лежал — только сырая глина под ногами да запах прелой листвы. Когда показалась небольшая харчевня у перекрёстка, Линь молча свернул к ней, и я не спорила. Возможность поесть горячего выпадала нечасто, и упускать её не стоило.

Мы сели за грубо сколоченный стол под открытым небом, заказали по миске лапши с бульоном и наконец позволили себе замедлиться. Я грела руки о горячую пиалу и смотрела, как пар смешивается с вечерней прохладой.

А потом услышала детский смех.

На обочине, у старого камня, обросшего мхом, сидела стайка детей. Они хлопали в ладоши, сбивались с ритма и начинали заново. И пели — звонко, нестройно, от всей души, — тот самый стишок, от которого у меня всегда почему-то сжималось сердце.

— Злая птица в небесах заперла богов впотьмах...

Я опустила палочки. Бульон перестал казаться таким горячим.

— Феникс, Феникс, алый свет — ты зачем сказала «нет»?

Они хлопали в ладоши на каждом «хлоп-хлоп», топали ногами на каждом «топ-топ». Мальчик лет семи, с выпавшим передним зубом, особенно старался, выкрикивая слова громче всех. Они не понимали, о чём поют. Откуда им было понять?

— Принц дракон пошёл во тьму, вспомнил правду всю-всю-всю. Полюбил — и заколол, чтоб зло не ушло...

Что-то внутри меня замерло и не дышало.

— Феникс спит в земле сырой, дракон бродит под горой. Но однажды, говорят, птица выйдет из преград...

Дети допели и засмеялись. Девочка с кривой косичкой дёрнула мальчика за рукав, и они побежали дальше, оставляя песню висеть в воздухе.

Я молча смотрела им вслед. Лапша стыла.

— Держи.

Линь протянул мне маленький шарик на ладони — конфету из османтуса, завёрнутую в шершавый лист. Он всегда брал их в дорогу, потому что знал: этот стишок навевает на меня грусть, и я сама не понимаю почему.

— Спасибо, — тихо сказала, забирая конфету.

Сладкий вкус растёкся на языке, но привычная тяжесть в груди никуда не делась. Линь ничего не спросил. Он просто сидел рядом, ждал, пока я доем, и смотрел на дорогу, за которой уже сгущались сумерки.

— Ерунда какая-то, — сказала наконец, сама не зная, о чём именно. — Стишок дурацкий.

— Ага, — согласился Линь. — Ешь давай.

Я кивнула, подцепила палочками лапшу и заставила себя проглотить. Но вечер уже потерял своё тепло, а песня всё звучала в ушах — про злую птицу, про дракона, про то, чего я не могла понять, но что всегда отдавалось в груди глухим, беспричинным эхом.

В Хайлань мы вернулись к полудню. Солнце стояло высоко, море блестело, как рыбья чешуя, и чайки орали так, будто мы им что-то задолжали. Я с наслаждением вдохнула солёный воздух — после двух дней горной сырости он казался почти сладким.

Линь сразу свернул к нашему дому, унося корзину с травами. А я — я, даже не заходя к себе, направилась к набережной. Туда, где под старой вывеской, выцветшей до бледно-розового, располагался «Павильон Алых Парусов».

Чжу Яо стояла на пороге, подметая несуществующую пыль, — она всегда так делала, когда ждала гостей. Завидев меня, она приставила метлу к косяку и упёрла руки в бока.

— А-Юнь! Две недели! Две недели ни весточки, ни записки! Я уж думала, тебя горные духи украли.

— Горные духи на меня не польстились, — я обняла её, чувствуя знакомый запах чая и старого дерева. — Я привезла тебе эликсир для сна. Три капли перед закатом — и ты проспишь даже шторм.

— Вот за это я тебя и люблю, — Яо подхватила меня под руку и втащила внутрь. — Садись и рассказывай. Где была? Кого встретила? Чай будешь?

— Ты спрашиваешь, будто я могу отказаться от твоего чая.

Она засмеялась и исчезла за стойкой. Я села за свой любимый столик у окна — того самого, откуда видно море и кусочек пристани. На столе уже стояла маленькая вазочка с сухими цветами. Яо обновляла их каждую неделю, даже если никто не приходил.

Через несколько минут она вернулась с подносом: чайник, две пиалы, тарелочка с рисовыми шариками. Разлила чай — улун с молочным послевкусием, тот самый, который она всегда заваривала для меня, — и уселась напротив, подперев щёку ладонью.

— Ну? — потребовала она. — Выкладывай. Я старая женщина, мне нужны чужие приключения, чтобы чувствовать себя живой.

— Ты не старая, — машинально возразила.

— Я очень хорошо сохранилась, — согласилась она. — Но не отвлекайся.

Я рассмеялась и начала рассказывать. О рынке в Цзинъюэчэн, о жадном торговце, о том, как Линь посмотрел на него и цена волшебным образом упала. О детях, распевающих стишок про злую птицу и дракона. О странном господине в тёмно-синем одеянии, который спросил моё имя так, будто пробовал его на вкус.

Яо слушала молча, но при последних словах её пальцы, державшие пиалу, чуть дрогнули.

— Красивый говоришь? — спросила она, и голос её прозвучал на полтона ниже обычного.

— А что? Ты его знаешь? Он выглядел уверенно, словно там не впервые.

Она помедлила. Отпила чаю.

— Нет, — сказала она. — Не знаю.

Я пожала плечами и потянулась за рисовым шариком. Яо явно что-то недоговаривала, но Яо всегда что-то недоговаривала. За те годы, что я её знала, она рассказала мне тысячу чужих историй — и ни одной своей. Я привыкла.

— Ладно, — сказала она, возвращаясь к обычному тону. — Теперь моя очередь. Хочешь историю?

— Всегда.

— Тогда слушай. На прошлой неделе заходил один моряк с восточного побережья. Клялся, что видел демона.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Где? Здесь?

— Тише ты, — отмахнулась Яо. — Не здесь. У восточных скал, возле Лунъюаня. Говорит, тварь была размером с лошадь, с мордой, как у оленя, но с пастью, полной зубов.

— И что? — спросила я, подаваясь вперёд. — Что было дальше?

— Ничего. Демон постоял, посмотрел на него и ушёл.

— Ушёл? Просто ушёл?

— Моряк говорит, что обмочился от страха, а демон даже не рыкнул. Постоял, понюхал воздух и растаял в тумане.

— Повезло ему, — сказала я с содроганием.

— Повезло, — задумчиво повторила Яо. — Очень повезло.

Она смотрела на меня поверх пиалы, и в её глазах мелькнуло что-то странное — не тревога, нет, скорее ожидание. Как будто она ждала, что я что-то скажу. Или пойму.

— Что? — спросила я.

— Ничего. — Она улыбнулась, и странность исчезла, как волна с песка. — Просто задумалась. Ещё чаю?

Мы просидели до вечера. Яо рассказывала мне о торговце, который привёз шёлк с южных островов, о старухе, которая вылечила свою козу примочками из медузы, о двух братьях, которые делили лодку и чуть не поубивали друг друга. Я смеялась, качала головой, задавала вопросы. За окном солнце медленно сползало в море, крася воду в розовое золото.

— Мне пора, — сказала я наконец, поднимаясь. — Линь, наверное, уже думает, что меня и правда украли.

— Передай ему, что он слишком много думает, — фыркнула Яо. — И приходи завтра. У меня будет новая партия жасминового чая.

— Приду.

Я обняла её на прощание и вышла в сумерки. На набережной зажглись первые фонари. Рыбаки сворачивали сети, торговцы закрывали лавки. Где-то играла флейта — простая, незамысловатая мелодия, от которой вдруг защемило в груди.

Я остановилась, прислушиваясь. Мелодия плыла над водой, и на мгновение мне показалось, что я её знаю. Что слышала её когда-то — не здесь, не в Хайлани, а где-то ещё. Очень давно.

Флейта смолкла. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и зашагала домой.

Дома меня ждал Линь. Очаг горел, на столе стояла миска с ужином, накрытая чистым полотенцем. Он сидел на пороге и точил нож — тот самый, которым разделывал рыбу.

— Долго, — сказал он, не поднимая головы.

— Яо рассказывала про демона.

— И что?

— Демон ушёл. Просто так. Представляешь?

Линь наконец поднял глаза. В свете очага его лицо казалось старше, чем обычно.

— Ушёл?

— Ушёл, — подтвердила я, садясь рядом. — Моряк говорит, тварь посмотрела на него, понюхала воздух и растворилась. Странно, да?

— Странно, — согласился Линь.

Он вернулся к своему ножу, но я заметила, что движения его стали медленнее. Он о чём-то думал.

— Ты чего? — спросила я.

— Ничего. Просто...

Он замолчал.

— Просто что?

— Просто мне это не нравится, — сказал он наконец. — Демоны не уходят просто так. Они либо убивают, либо их убивают. А этот ушёл.

— Может, он был сыт.

— Может, — сказал Линь, но голос его звучал так, будто он в это не верил.

Я не стала допытываться. Линь был охотником — он знал повадки зверей лучше меня. Если он говорил, что это странно, — значит, это было странно.

Но я не хотела думать о странностях. Я хотела съесть ужин, завернуться в одеяло и уснуть под шум волн. Завтра будет новый день.

А демоны... демоны далеко. Пусть там и остаются.