Я стояла посреди узкой залы, чувствуя, как каждый вдох отдаётся эхом в нефритовых колоннах, увитых золотыми нитями. Нити шевелились — живые, змеиные, готовые ужалить. В воздухе слоями висел ладан, смешанный с чем-то металлическим — так пахнет кровь под руническим молотом. Моё платье ещё хранило соль шторма и дым кузниц Тарнхолда. Косы растрёпаны ветром. Никакой восточной шёлковой грации. Только подземная сталь, которую они пока не сумели сломать.

Императрица сидела на возвышении — выточенная из того же нефрита, что и трон. Улыбка знакомая до тошноты: та самая, которую я видела тысячу раз в подземных залах дома. Улыбка человека, уже подсчитавшего цену моей головы. Она прошла мимо меня, шелестя шёлком, села, сложила руки. Никто не говорил. Даже нити замерли, как вороньё над полем, где вот-вот упадёт последний труп.

Один из Ткачей — старик с бородой, заплетённой в тонкие косицы, с каплями ртути на кончиках пальцев — шевельнул кистью. Тонкая, почти неощутимая нить скользнула по моей шее. Не сдавила — коснулась, пробуя тепло кожи, пульс, страх. Я заставила себя не дёрнуться, вспоминая уроки Торна: «Страх — это тоже оружие, если его не показывать». Нить медлила, почти ласкала, но я знала: один неверный ответ — и она затянется.

«Интересно, — подумала я, чувствуя, как уголок губ дёрнулся в усмешке, — они хотя бы притворятся виноватыми? Или сразу предложат откуп — шелка, нефрит… или голову Селин на блюде?»

Императрица смотрела с лёгким, почти ленивым интересом. Хищник, который ещё не решил, стоит ли пачкать руки.

Двери в дальнем конце залы открылись бесшумно, и вошёл император.

Высокий. Задумчивый. В шёлке цвета ночного неба, с нефритовой шпилькой в чёрных волосах. Глаза — спокойные, как поверхность пруда перед тем, как в него бросят камень. Он не улыбнулся. Просто сел рядом с женой, и в зале будто щёлкнул невидимый замок. Нити натянулись. Советники подались вперёд. Евнухи опустили головы ещё ниже. Императрица выдохнула — облегчение, смешанное с голодом.

— Принцесса Айрис Стоунхарт, — произнёс он тихо, но голос падал, как камень в бездну, — или та, кто носит это имя. Мы получили вести, что старшая дочь Боррина Железного Кулака погибла в шторме. Её младшая сестра, принцесса Селин, прибыла к нам несколько дней назад. Она подтвердила всё печатью дома. Она уже приняла вино долголетия. На глазах всего двора.

Пауза тяжёлая и вязкая. Все ждали, что я сломаюсь. Заплачу, закричу. Или брошусь в ноги с отчаянным, глупым предложением.

Я подняла подбородок и заставила пальцы разжаться — там, где под платьем грелся амулет матери. Он никогда не гас полностью, а сейчас отозвался слабым, уверенным теплом, словно говорил: «Пора».

— Тогда отмените всё.

Императрица резко втянула воздух — почти шипение.

— Что? — вырвалось у неё. Слово сорвалось само, и она тут же об этом пожалела.

Один из советников кашлянул, едва слышно. Но я увидела: пальцы под мантией дрогнули. Даже Ткач на мгновение замер, и нить на моей шее чуть ослабла — на волос, не больше, но этого хватило, чтобы я улыбнулась.

Императрица открыла рот снова:

— Да как ты смеешь…

Но император поднял ладонь. Один жест, и она замолкла. Губы поджаты, глаза горят, но она подчинилась. Пока.

Он посмотрел на меня. Так долго, что по коже пробежал холод — не страх, а что-то другое. Его взгляд на миг опустился к моей груди, туда, где под тканью прятался амулет, и мне показалось, что он его "видит". Или чувствует.

— Не стоит принимать поспешных решений, — сказал он наконец; каждое слово падало медленно, как капля расплавленного металла. — Вас проводят в ваши покои. Вам нужно отдохнуть после долгого пути. До свадьбы наследного принца ещё есть время. И, возможно, не только время.

Императрица сжала подлокотники так, что нефритовые браслеты тихо звякнули. Она хотела возразить. Хотела приказать Ткачам затянуть нити. Хотела увидеть, как я падаю на колени и признаю, что я — подделка, самозванка, ошибка.

Но взгляд мужа заставил её проглотить слова.

Потому что этот человек — император Цзиньлуна — только что дал мне время. И, возможно, нечто большее.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹ ࣪ ˖

Меня одели, причесали, натёрли маслами до блеска. После ванны, которая тянулась целую вечность, я больше не пахла дымом кузниц дома — теперь от меня веяло цветущим садом после дождя. Лотос, жасмин и что-то ещё, сладко-горькое, незнакомое. Кожа лоснилась, волосы, тяжёлые от масла, были уложены в сложную конструкцию из серебряных шпилек и нефритовых бусин.

Традиционное платье Цзиньлуна — шёлк цвета утренней зари, расшитый золотыми фениксами. Двигаться в нём было непривычно: каждый шаг заставлял ткань шелестеть, будто она шептала чужие секреты.

Служанки окружили меня стайкой бабочек и мягко, почти ласково повторяли:

«Не волнуйтесь о будущем, госпожа. Всё будет хорошо».

Легко сказать. Я улыбнулась им — улыбкой, которой научилась в Тарнхолде: сладкой, но с холодным, острым краем. После лёгкого, изысканного обеда — блюда с названиями, которые я едва выговаривала, — мне сообщили: императрица приглашает на чаепитие в компании молодых дам двора. Отличная возможность… или ловушка.

Две служанки вели меня через череду дворцов — каждый со своим именем, которое я знала наизусть ещё до того, как научилась ходить. Дворец Небесной Гармонии, Павильон Лунного Света, Сад Десяти Тысяч Лотосов… Меня готовили к этому браку задолго до моего рождения. Чужой язык поначалу резал рот, как необработанный обсидиан, традиции казались паутиной, в которой легко задохнуться.

Мы вышли во внутренний двор — и я замерла. Чистый, протяжный звук, похожий на вздох ветра в горах. Гуцинь. Мелодия плыла над водой пруда, над каменными мостиками, над цветущими магнолиями.

Служанки обернулись. Одна из них улыбнулась — легко, с гордостью матери:

— Наш будущий император не только искусен в военном деле, но и одарён редким музыкальным талантом, — сказала она тихо, почти благоговейно.

Другая кивнула, глаза сияли:

— Он играет, когда хочет подумать. Или когда… радуется.

Они смотрели на меня так, будто это их собственный сын, их муж, их надежда. Я много слышала о наследном принце Лун Юэ. О его победах на поле боя, о мудрости в совете, о том, как одним взглядом он заставляет Ткачей замолкать. Порой казалось, что боги наделили его всеми талантами мира — и оставили лишь один изъян: он должен жениться на мне. Или на той, кого выдадут за меня.

Пару лет назад я видела его портрет — в Тарнхолде, когда отец показывал мне свиток с предложением союза. Высокий, с лицом, выточенным из того же спокойного нефрита, что и императорский трон. Тёмные глаза, лёгкая улыбка, которая могла быть и тёплой, и смертельной. Тогда это было последнее, что меня интересовало. Теперь… теперь я уже не была уверена. Ритм гуциня отдавался в груди, и на мгновение мне почудился в нём другой ритм — далёкий, железный, молот кузнеца, выбивающий искры из наковальни. Я тряхнула головой, отгоняя непрошеное сравнение.

Служанки мягко потянули меня дальше, но я задержалась ещё на мгновение. Пруд отражал небо и цветущие ветви, а где-то за изгибом галереи, в тени павильона, я увидела силуэт. Высокий. В тёмно-синем шёлке. Пальцы на струнах — точные, уверенные.

Войдя в павильон императрицы, я на миг замерла на пороге. Он был размером с малый тронный зал Тарнхолда, только вместо чёрного гранита и дыма здесь царили белый мрамор, золотые ширмы и воздух, пропитанный белым чаем и свежими пионами. Прохлада ударила в лицо — лёгкая, как северный ветер в подземных коридорах, но другая: искусственная, наигранная, с привкусом скрытого льда. Невидимые нити едва заметно коснулись запястий и висков — не больно, но настойчиво, словно Ткачи и здесь не спускали с меня глаз.

Дамы сидели полукругом — цветник из пастельных шёлков: нежно-розовые, мятные, персиковые, лавандовые. Каждая — воплощение той воздушной грации, которую здесь ценят дороже золота. Они повернули головы ко мне одновременно, точно стайка экзотических птиц, и их взгляды скользнули сверху вниз: от сложной конструкции волос до подола платья, которое я всё ещё ощущала чужим на коже. Интерес. Любопытство. Лёгкое презрение. И где-то в глубине — холодный расчёт.

А потом я увидела Селин.

Моя младшая сестра сидела по правую руку от императрицы, на месте, которое по всем правилам предназначалось мне. В платье цвета утренней зари, волосы уложены в высокую причёску, и в них мерцали нефритовые фениксы, на губах — та самая улыбка невинной тени, с какой она когда-то поднесла мне отравленный кубок. Она посмотрела на меня прямо, спокойно, почти ласково. Как будто мы не были врагами. Как будто я не знала, что её пальцы уже касались моей смерти.

Императрица восседала в центре, неподвижная, словно нефритовый идол. Её глаза — холодные, оценивающие — задержались на мне ровно столько, сколько требовалось, чтобы дать понять: она видит всё.

Служанка — молодая женщина с опущенными ресницами и слишком идеальной улыбкой — подошла и мягко повела меня к месту. Не на почётное, рядом с императрицей. Не в дальний угол, где сидят те, кого хотят унизить. Посередине. Достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать себя равной.

Я едва не рассмеялась вслух.

Эта женщина действительно считает себя гениальной интриганкой. Посадить меня не слишком высоко, чтобы не дать почувствовать себя признанной, и не слишком низко, чтобы не спровоцировать открытый бунт. Рассчитывает, что мы, молодые северянки, неопытны в тонкостях шёлкового двора, где каждый взмах веера — удар кинжалом, а каждый комплимент — яд в меду.

Она забыла одну простую истину: королевский двор везде одинаков. Неважно, выкован ли он из железа и камня или соткан из шёлка и нефрита. Интриги пахнут одним и тем же — предательством и кровью.

Я села. Плавно, не торопясь. Подняла взгляд на Селин. Улыбнулась ей улыбкой, которой она когда-то смотрела на меня перед Советом Кланов.

— Сестра, — произнесла тихо, но так, чтобы услышали все, — как приятно видеть тебя в добром здравии. Восток пошёл тебе на пользу. Ты выглядишь… расцветшей.

Селин всегда была красива. Золотистые волосы, голубые глаза — от этого очарования мужчины теряли дар речи. В мягких объятиях Востока она стала только прекраснее. Её глаза дрогнули — всего на миг. Но я заметила. Она наклонила голову, изображая скромность.

— Благодарю, старшая сестра. Я молилась, чтобы боги сохранили тебя в пути. Шторм бывает таким… непредсказуемым.

Императрица сделала лёгкий жест, и служанки начали разливать чай. Тонкие фарфоровые чашки звякнули. Запах жасмина смешался с напряжением в воздухе.

Одна из дам, девушка с волосами, усыпанными крошечными жемчужинами, наклонилась ко мне с прелестной улыбкой.

— Расскажите, принцесса Айрис, правда ли, что в Тарнхолде женщины носят бороды и дерутся на топорах столь же ловко, как мужчины?

Смех — лёгкий, серебристый — прокатился по павильону. Я взяла чашку, поднесла к губам, но не отпила. Только вдохнула аромат.

«Как предсказуемо», — подумала я с усталой насмешкой, которой научилась в кузницах. Словно их действительно интересует такая ерунда.

— Правда, — ответила я спокойно, — но бороды мы оставляем мужчинам. А топоры… топоры мы берём, когда нужно защитить то, что нам дорого. Или когда нужно отсечь то, что нам угрожает.

Я посмотрела прямо на Селин. Она улыбнулась шире, но её пальцы на подлокотнике сжались — едва заметно.

И я не солгала. Наши женщины умеют себя защищать — на этом в своё время настоял отец, и я до сих пор благодарна ему за это. Вот только от яда, поданного рукой собственной сестры, это меня не уберегло.

Императрица откинулась назад.

— Как поэтично, — произнесла она медленно. — Здесь, в Цзиньлуне, мы предпочитаем защищать себя нитями судьбы. Они тоньше, но прочнее стали.

— Нити можно перерезать, — ответила я, не опуская глаз. — Сталь — нет.

Тишина упала, как тяжёлая занавесь. Это было подвластно не каждому — только тем, в ком течёт древняя кровь Тарнхолда. К счастью, моя сестра была обделена этим даром. Её мать не принадлежала к древнему роду, как моя, и отец при её рождении ничего не смог сделать — только развести руками. Даже древние обряды не помогли.

Селин кашлянула — тихо, почти нежно, прикрыв губы кончиками пальцев, унизанными тонкими золотыми кольцами. Жест был отточен до совершенства: скромный, трогательный, рассчитанный на то, чтобы вызвать сочувствие у всех, кто смотрит. Дамы вокруг неё тут же зашептались — «ах, бедняжка», «шторм всё ещё мучает её душу», «как она держится, наша принцесса Селин». Словно она была хрупким цветком, пережившим бурю, а не той, кто эту бурю и подстроила. Я почти уверена, что она добралась до Цзиньлуна без труда.

Императрица не шелохнулась. Только её веер дрогнул — один раз, едва заметно. Это был сигнал. Не мне. Селин.

Младшая сестра опустила ресницы, потом подняла взгляд — влажный, полный невинной боли.

— Сестра… — голос её дрожал ровно настолько, чтобы казаться искренним, но не настолько, чтобы показаться слабым. — Я так боялась, что ты не вернёшься. Когда корабль твой не прибыл в срок, я… я думала, что потеряла тебя навсегда. Поэтому я… я решилась. Я не могла допустить, чтобы союз наших домов рухнул из-за моей трусости. Я приняла на себя твою ношу.

Она сделала паузу — идеальную, выверенную. Слёзы блеснули в уголках глаз, но не пролились. Мастерская работа. Возможно, я могла бы поаплодировать, но не стану.

— Прости меня, если я поступила неправильно. Я лишь хотела… защитить то, что нам дорого. Как ты всегда учила.

Дамы ахнули. Кто-то даже всхлипнул — тихо, театрально. За спиной Селин едва заметно качнулась служанка с низко опущенной головой, словно подтверждая каждое слово госпожи. Императрица позволила себе лёгкий вздох — сочувственный, материнский. Всё было сыграно безупречно.

Я сидела неподвижно. Чашка чая в моих руках уже остыла. Я не отпила ни глотка.

— Защитить, — повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. — Как трогательно. Ты всегда была такой… заботливой, Селин.

Подтекст почувствовали все, но он был слишком тонким, чтобы кто-то осмелился назвать его вслух.

Я медленно откинулась на подушках, не отрывая взгляда от той, что сидела по левую руку от императрицы. Она не участвовала в нашем обмене колкостями — просто сидела, опустив ресницы, сложив руки на коленях так, будто боялась помять собственный шёлк. Её платье было цвета первого рассвета над Нефритовым Хребтом — почти белое, с лёгким перламутровым отливом, расшитое тончайшими серебряными нитями. При каждом дыхании они ловили свет и переливались, словно живые. Волосы — чёрные, как ночь без луны, уложены в низкий узел с одной-единственной нефритовой шпилькой в форме цветка. Ни лишних украшений, ни ярких красок. Только совершенная, почти болезненная хрупкость.

Если Селин была белой лилией с обманчиво чистыми лепестками, то эта девушка была пионом: мягким, полным, таким, от которого невозможно отвести взгляд, даже если знаешь, что внутри может таиться шип. Её кожа казалась прозрачной, словно свет проходил сквозь неё, а не отражался. Губы — едва тронуты розовым, глаза — огромные, цвета тёплого мёда.

Императрица положила ладонь на её запястье — жест лёгкий, почти материнский, но я видела, как пальцы слегка сжались. Владение. Защита. Предупреждение.

— Леди Юэлин, — произнесла императрица, не глядя на меня, — будь добра, налей нашей гостье ещё чая. Ей, должно быть, холодно после долгого пути.

Девушка — Юэлин — подняла взгляд. На миг наши глаза встретились. В них не было ни страха, ни любопытства — только спокойная, почти сонная ясность. Она кивнула, грациозно наклонилась к чайнику и налила мне чай — медленно, без единой капли мимо. Когда она подала чашку, её пальцы едва коснулись моих. Кожа была прохладной, как нефрит, оставленный на ночь в саду. Амулет под платьем, обычно тёплый, на мгновение стал чуть холоднее, словно узнавая что-то родственное.

— Благодарю, — сказала я тихо.

Она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Улыбка не дошла до глаз.

— Не стоит благодарности, принцесса Айрис. Здесь все мы… заботимся друг о друге.

Слово «заботимся» она произнесла так же, как я минуту назад произнесла его в адрес Селин. С тем же подтекстом. Только мягче и опаснее.

Селин напряглась — едва заметно, но я видела: её ногти впились в подлокотник. Она не ожидала, что императрица так открыто продемонстрирует расположение к другой. Я отпила чай — маленький глоток, ровно столько, чтобы не оскорбить. Аромат жасмина смешался с чем-то горьковатым, почти металлическим. Не яд — пока нет. Просто напоминание: здесь ничто не бывает случайным.

— Леди Юэлин, — произнесла я, глядя прямо на неё, — кажется, я не имела чести быть представленной вам раньше. Вы… из какого дома?

Она опустила ресницы, словно смутилась. Но я знала: это игра.

— Из дома Линь Шуэ, — ответила она тихо, почти шёпотом. — Моя мать была двоюродной сестрой нынешней императрицы. Мой отец… служил в Золотой Страже до своей смерти.

Императрица улыбнулась — тонко, удовлетворённо.

— Юэлин выросла при дворе. Она знает все наши обычаи. Все наши… правила.

Подтекст был ясен, как удар топора: она — кровь императорской семьи. Она — запасной вариант. Если Селин вдруг окажется недостаточно послушной, или если я создам слишком много проблем.

Я глянула на сестру, и уголок моих губ дёрнулся. Какая ирония: выстраивать шахматные партии, чтобы избавиться от меня, но наткнуться на очередную преграду в виде возможной детской любви наследного принца. «Это становится всё более интересным», — мелькнуло в голове. Где-то далеко, за пределами павильона, мне почудился ритм — не гуцинь, а иной, железный, словно молот бил по наковальне. Я тряхнула головой, отгоняя видение. Не время думать о Торне. Сейчас — только этот бой.

Я медленно повернула голову к Юэлин. Она сидела всё так же неподвижно, опустив взгляд в чашку, но я видела: её дыхание чуть участилось. Она слышала каждое слово. Чувствовала каждый взгляд. И не дрогнула. Только пальцы на фарфоровой чашке сжались сильнее — белые костяшки на фоне нежно-розового.

— Леди Юэлин, — произнесла я тихо, но так, чтобы услышали все дамы вокруг, — вы, должно быть, очень близки с наследным принцем. Раз императрица так… заботится о вас.

Она подняла глаза — медленно, как будто каждое движение стоило ей усилий. В них не было ни злобы, ни страха. Только та же сонная ясность, что и раньше.

— Мы выросли вместе, — ответила она почти шёпотом. — Он учил меня играть на гуцине. Я учила его… терпению.

Селин резко вдохнула — слишком громко для той, кто должна выглядеть спокойной. Императрица не шелохнулась, но её веер снова дрогнул.

— Терпению, — повторила я, глядя на Юэлин. — Полезный навык.

Я откинулась на подушки. Чай в чашке давно остыл, но я всё равно сделала глоток — демонстративно, глядя на Селин поверх края фарфоровой чашки. Она посмотрела на меня — впервые без улыбки. В её глазах была чистая, ледяная ненависть.

А Юэлин просто сидела — тихая, прозрачная, почти невесомая. И всё же я чувствовала: она — самая опасная фигура в этом павильоне. Потому что я до сих пор не понимала, чего она хочет.

В Тарнхолде есть старая поговорка: «Когда две лисицы дерутся за одну нору, третья всегда уходит с добычей». Кажется, здесь, среди шёлка и нефрита, эта поговорка была выкована заново.