Жрец медленно обернулся ко мне. Движение было плавным, почти ленивым — так поворачиваются люди, уверенные в себе. В руке он держал небольшую склянку из тёмного стекла, и густая, маслянистая жидкость внутри едва заметно колыхалась.

— Выпей, — произнёс он ровным голосом. Ни просьбы, ни приказа. Просто констатация факта.

— Вы слишком самонадеянны, если считаете, что я стану это делать, — хмыкнула я, не отводя взгляда.

Он не разозлился. Не поморщился. Просто коротко махнул кому-то за моей спиной. В ту же секунду меня схватили под руки. Жёстко. Пальцы впились в локти и плечи, рванули вперёд и вверх, и меня потащили к алтарю, царапая подолом каменную крошку.

Я сопротивлялась. Выворачивалась, упиралась ногами в ступени, пыталась хотя бы замедлить их — но всё было тщетно. Их было больше, они были сильнее, и они точно знали, что делают. Меня уложили на холодный камень спиной, прижали плечи к шершавой поверхности.

Жрец склонился надо мной. Близко. Слишком близко. От него пахло сандалом и чем-то сладковатым, приторным, как забродившие фрукты. Он улыбнулся — медленно, растягивая удовольствие, — и от этой улыбки у меня мурашки поползли по спине, цепляясь за каждый позвонок, будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника.

— Вот видишь, — произнёс он почти ласково, — сопротивление бесполезно.

Он наслаждался. Не фактом моей покорности — её пока не было, — а самим процессом. Тем, что я дёргаюсь, а он стоит надо мной и знает: чем больше я борюсь, тем слаще будет миг, когда борьба закончится.

Пока меня держали за плечи, вжимая в алтарь всем весом, он схватил меня за лицо. Пальцы сдавили челюсть — грубо, не оставляя выбора. Он насильно разжал мне рот, запрокинул голову, и в горло хлынула жидкость. Густая, горькая, обжигающая — не огнём, а травяной горечью, от которой язык немел, а нёбо сводило судорогой. Я поперхнулась, но он не убрал руку, пока склянка не опустела до дна.

Только тогда он отпустил. Выпрямился, вытер пальцы о край своего одеяния и улыбнулся снова — на этот раз почти по-отечески.

— Вот и всё. А ты боялась.

— Да пошёл ты! — выкрикнула я, дёргаясь всем телом.

Крик получился громким, отчаянным и совершенно бесполезным. Меня всё так же крепко держали. Камень под спиной даже не потеплел от моего гнева. Но я всё равно рванулась — плечом, бедром, запястьями, — вкладывая в этот последний рывок всю свою злость.

А потом почувствовала это.

Сознание начало утекать — мягко, неумолимо, как вода сквозь пальцы. Краски мира побледнели: серо-голубые одеяния жреца расплылись в мутное пятно, силуэты учеников по краям зрения таяли, словно смытые дождём. Звуки отдалились, стали глухими, как через толщу воды. Я ещё слышала собственное дыхание — неровное, рваное, — но и оно постепенно затихало.

«Но как?..»

Мысль была вялой, медленной, словно попавшая в сироп. Цзи Си… он же сказал… он обещал, что поможет. Что зелье позволит мне побороть снотворное. Что я смогу сбежать. Так почему?..

Ответ не пришёл. Веки налились свинцом, и мир вокруг смялся в узкую полоску света — тонкую, дрожащую, как пламя свечи на сквозняке. Я попыталась удержать её взглядом, зацепиться за неё, но полоска сузилась до нити, и нить оборвалась.

Мои веки сомкнулись прежде, чем я смогла додумать эту мысль до конца.

Когда сознание вернулось, я сразу почувствовала её — нить судьбы. Тонкую, дрожащую, она пульсировала где-то на самой грани восприятия, словно струну, которую неосторожно задели пальцем.

Руки больше не были связаны. Но тело не слушалось.

Оно было слишком вялым, слишком тяжёлым, налитым свинцовой усталостью, от которой даже мысли двигались медленно, словно сквозь густой мёд. Я пыталась пошевелить хотя бы одним пальцем — мизинцем, — но не смогла. Мышцы не отзывались вовсе, будто их отрезали от моей воли. Веки тоже не поднимались, словно их залили горячим воском, намертво припечатав к глазницам. Я не могла открыть глаза. Как ни старалась. Только темнота и эта вязкая, беспомощная неподвижность.

Я слышала жреца. Он читал заклинание — монотонно, ритмично, слова сливались в непрерывный поток, похожий на жужжание пчелиного роя. Я не понимала языка, но сам звук проникал под кожу, отдавался в костях чем-то липким и чуждым. Я вкладывала все оставшиеся силы — каждую каплю воли, каждую искру злости — чтобы встать, открыть глаза, вырваться. Пока не поздно.

Но действие снотворного было сильнее. Оно мутило сознание, спеленывало конечности, глушило всё, что было мной.

А потом мне на грудь опустили нечто.

Тяжёлое. Холодное. Оно легло ровно между ключицами, и холод от него потёк внутрь — сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в сердцевину. По спине побежали мурашки — не от самого холода, а от того, "как" это ощущалось. Оно не просто лежало. Оно словно дышало. Тёмное, чужое и нехорошее. Я чувствовала это не телом, а чем-то более глубинным — тем самым местом, где живёт древний инстинкт, который кричит «беги», даже когда бежать уже некуда.

Это нечто хотело поглотить меня. Не убить — именно поглотить. Вобрать в себя, растворить, сделать частью своей густой, маслянистой тьмы.

А потом пришла боль.

Такая, что я дёрнулась всем телом — неконтролируемо, до хруста в позвоночнике, — и закричала. Крик вышел не человеческим, а звериным, сорванным, будто кто-то выдирал его из самой глубины грудной клетки. Мне казалось, сердце разрывается на части — не метафорически, а по-настоящему: словно невидимые пальцы сжали его и потянули в разные стороны.

От боли такой силы глаза распахнулись сами собой. Веки, которые минуту назад я не могла поднять, просто исчезли из сознания — боль стёрла всё, кроме себя. Тело выгнулось дугой, отрываясь от алтаря, плечи вжались в камень, а затылок запрокинулся так, что я увидела небо.

Небо горело.

Прямо на моих глазах оно заливалось красным — густым, пульсирующим, как свежая кровь из раны. Словно тысячи закатов рухнули друг на друга одновременно, смешиваясь в один колоссальный, немыслимый пожар. Алое расползалось по небосводу, захватывая горизонт, тучи, само пространство.

Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Не потому что не хотела. А потому что боль и свет стали одним целым, и в этом единстве не осталось места ни для мыслей, ни для страха. Только красное небо. И крик, застрявший в горле.

Всё затихло так же внезапно, как и началось. Ещё мгновение назад тело выгибало дугой на холодном камне, а теперь — ничего. Только пульсирующее эхо боли расходилось по позвоночнику и медленно гасло где-то в ногах, оставляя после себя лишь ощущение ледяного камня под лопатками.

Я открыла глаза. Тяжело. Веки подчинялись с трудом, будто к каждому из них подвесили по свинцовому слитку.

В голове гудело. Хотелось только одного — спать. Словно я обежала все горы Цзинъюэчэн в поисках золота, а вместо сокровища нашла лишь собственный пульс, отчаянно колотящийся в висках.

В поле зрения появился жрец. Он подошёл бесшумно — или мне только казалось, потому что уши всё ещё закладывало. Наклонился и взял в руки то, что лежало у меня на груди.

Я успела заметить краем глаза мягкий перламутровый блеск — словно внутренность морской раковины. А в следующее мгновение он уже спрятал артефакт в потайной карман своего одеяния. Движение было быстрым, точным и совсем не ритуальным. Так прячут не святыню. Так прячут добычу.

Мысль была важной. Я это понимала. Чувствовала её тяжесть, но дотянуться до неё не могла — мысли разбегались, словно мыши по амбару, суетливые и бестолковые. Артефакт… жрец… зачем он взял его?.. что он делает?.. — всё ускользало, пряталось в тёмных углах сознания.

Кто-то подошёл. Тень упала на лицо, заслонив тусклый свет масляных ламп. Чужие, крепкие, равнодушные руки подхватили меня под мышки и подняли. Ноги едва слушались, колени подкашивались, но меня держали. Не заботливо — просто чтобы не упала раньше времени.

— Мы отнесём её, господин.

Голос донёсся до меня словно сквозь толщу воды. Сознание расплывалось. Мир вокруг был рваным, фрагментарным: пятно света, чей-то локоть, каменная кладка стены, снова свет. Меня тащили, как тряпичную куклу — под руки, волоком, не заботясь о том, бьётся ли моё тело о косяки.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, час.

В чувство я пришла резко, будто кто-то щёлкнул выключателем внутри. Тело ощущалось странно: слишком лёгкое и одновременно чужое, словно его разобрали, а потом собрали заново, не совсем правильно подогнав суставы. Я села. Голова отозвалась глухим гулом, но уже терпимым.

Осмотрелась.

Убранство незнакомое. Комната небольшая, чистая, почти безликая — так выглядит помещение, которое не принадлежит никому. Серые каменные стены, узкое окно без решётки (уже хорошо), низкий столик и жёсткая кровать подо мной с чистым бельём. Я опустила взгляд на себя. Та же одежда. Даже украшения в волосах — все шпильки и гребни — остались на месте. Поднесла ладонь к лицу, вдохнула: кожа до сих пор пахла тем самым терпким, сладковатым маслом, которым меня натирали перед обрядом.

Значит, времени прошло совсем немного. Меня не переодевали — только перенесли.

И тут я вспомнила.

Перед тем, как отключиться, в сознание отчётливо въелся образ. Не смутное пятно, не обрывок — чёткая, резкая картинка, врезанная в память, как печать в горячий воск. Я готова была поставить на кон собственную жизнь: я видела "Ваньхуаньван". Если удастся его активировать, я смогу сбежать.

Я встала, окрылённая этой мыслью — сердце забилось быстрее, горячо и жадно, — и тут же осела обратно на кровать. От мысли внезапной и отрезвляющей, как пощёчина.

Моя сила.

Я на автомате прикрыла глаза — этот жест был мне привычен, я проделывала его тысячу раз. Выдох. Тишина внутри. И я потянулась к нитям.

Они были там. По-прежнему. Золотые, живые, отзывающиеся на мой зов. Я ощущала их так же, как раньше.

Но что-то изменилось.

Я не поняла сразу — потребовалось несколько секунд, чтобы осознать. Нити были прежними, но я стала другой. Словно сосуд, который всегда был полон до краёв, вдруг стал вмещать больше.

Я открыла глаза и нахмурилась, всё ещё прислушиваясь к себе.

— Это странно…