Звонок обрывается…

Я опускаю телефон, и моя рука с ним безвольно повисает.

Страт смотрит на меня, на губах у него застыл вопрос, который он боится задать. Небо до боли яркое, и воздух вдруг стал таким разреженным, что им невозможно дышать.

Я срываюсь с места.

Я бегу так, словно я олимпийская чемпионка по легкой атлетике, как будто мои легкие не горят. Я бегу так, что у тренера Капура отвисла бы челюсть. Мои ботинки бьют по асфальту, больница еще невероятно далеко. Я ни разу не перехожу на шаг.

А потом, когда я оказываюсь в двадцати шагах от входной двери, меня охватывает ужас и я резко замираю, как будто натыкаюсь на невидимую кирпичную стену.

Я не смогу этого сделать.

Я этого не вынесу. Мое дыхание становится резким и частым. Индиго, желто-зеленый шартрез, красная киноварь, фталоцианиновый синий. Я сгибаюсь пополам. Здание «Арекс» в сотне метров отсюда. Может быть, мне стоит пойти и стереть все воспоминания, стереть всю свою жизнь, переехать в другой штат и взять вымышленное имя, и мне никогда больше не придется снова это почувствовать.

Я крепко зажмуриваюсь.

Нет. Я должна с этим справиться. Неважно, насколько это ужасно.

Я выпрямляюсь. Я слышу шаги Страта позади себя, но не оборачиваюсь. Я снова бегу, пересекаю вестибюль, поднимаюсь по лестнице, потому что мне невыносимо ждать лифта.

На четвертом этаже я всем весом своего тела врезаюсь в дверь и врываюсь в палату. Но мое решительное вторжение – ничто по сравнению с шумом в коридоре, голосами, работой и энергией, кипящими вокруг палаты 408. Палаты Кади.

В дверях стоит незнакомый мне врач. Он пытается остановить меня.

– Я ее сестра, – рычу я, что совсем на меня не похоже. Я вбегаю в палату. Там доктор Цукино и старшая медсестра Джулия, которые тихо, но уверенно двигаются у кровати Кади. Жалюзи почти полностью опущены, и комната погружена в прохладный голубой цвет.

Кади лежит, приподнявшись. Ничего не изменилось, кроме ее глаз.

Они открыты. И моргают. Моргают устало и медленно.

Она переводит взгляд. Видит меня.

Ее глаза наполняются слезами. Ее губы произносят слово, которое я не могу расслышать, но читаю по ее губам.

Ария.

И в этот миг что-то во вселенной встает на свои места.

Родители врываются в палату тридцать пять минут спустя. Через несколько секунд моя непоколебимая, практичная мама в смятении, глаза ее застилают слезы, а рука прижата ко рту. Кади все еще в полусонном состоянии, и я уверена, что она недоумевает, почему мы так реагируем. Ей кажется, что она просто проснулась после долгого сна.

Она в сознании.

Реакция папы неожиданнее всего. В первую минуту он стоит как статуя в дверном проеме, неподвижно наблюдая, как мы с мамой суетимся вокруг Кади.

Затем он делает шаг вперед. И сдается.

Он шатаясь подходит к кровати и сжимает бледную руку Кади. Я никогда не видела, чтобы мой отец плакал, но сейчас он рыдает. Тихие слезы текут по его щекам, а подбородок дрожит. Морщины, раньше едва заметные, превратились в глубокие борозды горя.

Мама берет меня за руку, и внезапно, на одно мгновение, мы снова становимся семьей, мы связаны одной цепью: Мередит, Кади, Ария, Майкл, – и что-то в моем сердце исцеляется.

Следующие несколько дней проходят как в тумане. Мы с мамой и папой находимся в больнице с рассвета до заката.

Три месяца комы не прошли даром для организма моей сестры. Она не может сделать больше нескольких шагов за раз, а ее голос, который всегда звучал хрипло, стал еще грубее из-за трубок и механически увлажняемого воздуха. Она никак не может осознать, сколько прошло времени.

Она устала. Из нее как будто выкачали все жизненные силы. Перед нами совсем не та Кади, которую я знаю. Но она здесь.

Каждый раз, когда она смотрит на меня, ее глаза наполняются слезами. Я ощущаю темные края разлома между нами. Приближается момент разборок, но кажется, что в комнате всегда кто-то есть.

И вот однажды вечером, когда солнце уже садится, отбрасывая тени на здание «Арекса» за окном, мы впервые остаемся наедине.

– Три месяца, – хрипло произносит она.

Она часто это повторяет. Как будто надеется, что в один прекрасный момент мы скажем: Ой, да мы шутим, ты спала всего пару дней. Кожа на ее подбородке натягивается и становится бугристой. Одно из моих самых ранних воспоминаний – как я выхватываю куклу у нее из рук, и с ее подбородком происходит именно это. Во мне поднимается такая же паника, как и тогда. Но тогда я сунула куклу обратно ей в руки, и кожа на подбородке разгладилась. А теперь я не могу вернуть ей три месяца, которые она потеряла.

Ее глаза краснеют, и она отворачивается к окну. Врачи говорят, что это совершенно нормально – испытывать сильные эмоции, но видеть, как она превращается из упрямой, уверенной в себе спортсменки в девушку, которая плачет по нескольку раз в день, рвет мое сердце на столько кусочков, на сколько я и не подозревала, что оно может быть разорвано.

– Нам нужно подготовить тебя ко сну, – говорю я. Я собираюсь встать, чтобы подать ей зубную щетку, беруши и все остальное, что может ей понадобиться, но она останавливает меня.

– Прости меня, – шепчет она.

Я замираю. В комнате внезапно становится тесно, и секунды тянутся мучительно медленно.

– Простить за что? – осторожно спрашиваю я.

Она с трудом сглатывает.

– Той ночью. Я не должна была заставлять тебя выбирать.

Я молчу долгий момент.

– Да. Ты правда не должна была этого делать, – говорю я.

Слеза выкатывается из-под ее закрытых век и ползет по щеке.

Это был не единственный раз, когда она пыталась встать между мной и кем-то другим. Раньше я бы отказалась от этого разговора, но теперь я хочу все пояснить.

– Кади, это ты копалась в моем телефоне и удалила сообщения от Ариссы, чтобы я не поехала на ее день рождения?

Я вижу, как на ее лице мелькнула тень вины. И сразу понимаю, что моя догадка была верна.

– Это почти положило конец нашей дружбе, но ведь ты этого и хотела, верно? – Я начинаю нервничать. То, что я могу выдержать конфронтацию, не означает, что мне должно это нравиться.

– И были другие вещи, – продолжаю я. – Я раньше не обращала на это внимания. Милли в первом классе. И как ты заставляла меня ходить на все твои игры, иначе ты надувала губы и сердилась. Не позволила мне ходить на балет, когда ты сама бросила.

– Мне так жаль. Я просто хотела… – В ее глазах снова появляются слезы. – Я просто хотела, чтобы мы были нами. Кади и Ария – две половинки. И все пошло наперекосяк, когда ты встретила Страта. Ты отдалялась от меня, я чувствовала себя ужасно, а я просто хотела, чтобы мы всегда были рядом.

– Это не отменяет того, что ты делала. Ты сильно мне насолила.

– Я знаю, – шепчет она. Ее подбородок дрожит. – Ты ненавидишь меня? Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

Мое сердце бешено колотится. Я думала об этом с того момента, как она проснулась.

И я думаю, что мне нужно ненадолго перестать быть сестрой.

Я делаю глубокий вдох, собираясь произнести слова, которые больно ранят ее.

Но потом я смотрю на Кади, на ее глаза, наполняющиеся слезами, и слова рассыпаются в прах.

Кади и я… мы слишком плотно сшиты, чтобы отделить хорошее от плохого. Она в каждом моем детском воспоминании. Вот мы держимся за руки на верхней ступеньке лестницы рождественским утром и подпрыгиваем в предвкушении. Яростно деремся несколько часов спустя из-за игрушки. В третьем классе она рассматривает картинку, на которой была изображена ее самая любимая сцена в мире – две девочки с длинными каштановыми волосами, держащиеся за руки. Вот я сержусь из-за того, что она не слушает меня или заставляет меня делать то, что хотелось ей. Вот мы тайком спускаемся ночью вниз, чтобы посмотреть наши любимые мультфильмы без звука, и считаем себя очень хитрыми. Подпеваем музыке в машине на следующий день после сдачи экзаменов по вождению и позже вечером бежим за мороженым.

Кади была единственной, кто терпел меня, когда я решила, что нам нужно научиться танцевать вальс, как диснеевским принцессам. Это она позволяла мне притворяться, что я умираю у нее на руках в домашней инсценировке классического романа.

Но в то же время это она обижалась и не разговаривала со мной до тех пор, пока я не сдавалась и не приходила на ее игры, не позволила мне заниматься балетом и удалила меня из группы Ариссы, чтобы помешать моей дружбе с другими людьми. Она совершала ошибки, но и я тоже.

Я решила двигаться вперед со Стратом, вместо того чтобы выбрать легкий путь.

Теперь я поняла: я должна то же самое сделать с Кади. Мы не можем изменить прошлое.

Мы можем стереть его, но я не хочу этого делать. Я бы предпочла попробовать строить нашу жизнь дальше, развиваться с того места, где мы сейчас.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь, Ария, – просит она, и в ее глазах читается страх. – Неужели все зашло слишком далеко?

– Я думаю, – медленно произношу я, – я думаю, нам придется поработать над всем этим.

На нее обрушивается облегчение. Она тянется к моей руке, на ее лице сияет благодарность. Я переминаюсь с ноги на ногу и засовываю руку в карман юбки.

– И отвечая на твой второй вопрос – нет, я не испытываю к тебе ненависти. – Я достаю двойную монетку и вкладываю ей в ладонь. – Я никогда не смогу тебя ненавидеть. – Я выдыхаю, закрывая глаза. – И я не безгрешна. Мне следовало время от времени отстаивать свои желания. И мне не следовало так зацикливаться на Страте и игнорировать тебя. Мне тоже жаль. Прости меня, Кади.

Мы так долго обнимаемся, что я начинаю беспокоиться, что причиняю ей боль, но она не отпускает меня. У меня щиплет в глазах.

– Я так рада, что ты проснулась, – шепчу я ей в волосы. – Мне было так страшно.

Спустя долгое время мы отпускаем друг друга, вытирая слезы рукавами.

– Ария? Я сделала глупость. После нашей ссоры.

– Я знаю.

Она хмурится.

– Что?

Я опускаюсь на стул рядом с ней.

– Я знаю, что ты не пошла на волейбольную вечеринку. Что вместо этого ты поехала в клинику делать стирание.

Она бледнеет.

– Кади… что ты удалила?

– Я всего лишь хотела стереть нашу ссору. Я чувствовала себя ужасно. Но, очевидно, это не сработало, потому что я помню каждую секунду. Почему это не сработало?

– Потому что место, куда ты обратилась, было подпольным. После того как я узнала, что тебе провели процедуру, я спросила, не могло ли это повлиять на твою мальформацию. Они ответили, что да.

– Значит, я сама в этом виновата? – Она смотрит на свои изможденные ноги и руки без мышц.

Чувство вины, которое не отпускает меня с тех пор, как я позвонила на горячую линию, затягивается у меня на шее.

– Возможно, это я сделала это с тобой.

– Где логика?

– Если бы я выбрала тебя, а не его, ты бы не пропустила свою вечеринку, не поехала бы в клинику и это не вызвало бы разрыв сосудов.

– Ария. Эй. Посмотри на меня! – Я узнаю мою уверенную, оберегающую меня сестру, какой Кади была всегда. Видеть это – маленькая, но долгожданная радость для меня. – Никто не просил меня стирать память. Я сама приняла решение и сама подписала тот чертов договор. Ты не имеешь права винить себя. Я не разрешаю тебе, поняла?

– Но…

– Нет. Я не разрешаю.

Я не знала, как сильно мне нужно было это услышать, потому что ровно в эту секунду что-то тяжелое уходит из моего сердца и я делаю самый глубокий вдох за последние дни.

Я крепко сжимаю ее руку своей.

– Вы со Стратом все еще вместе?

– Да. Мы вместе.

– Это хорошо, – говорит Кади. – Ты правильно сделала, что выбрала пойти на бал, а не на мою вечеринку.

Я поджимаю губы. Позже я расскажу ей, какой катастрофой стал тот бал – на сегодня нам хватит эмоций.

На подоконнике загорается мой телефон.

– Ты можешь ответить, – говорит Кади, и в ее голосе слышится усталость.

– Ничего. Это Страт. Я отвечу позже.

Кади поворачивается на бок и зарывается поглубже в одеяло, слегка прикрыв глаза.

– Знаешь, когда я была в коме, мне снилось много странных снов.

Я вздрагиваю.

– Каких снов?

– Мне казалось, что я проспала всего одну ночь. Очень долгую ночь. Все это время я просто чувствовала… вину. Как будто я была сделана из этого, как будто это было все, что есть в мире. Я даже не понимала, что именно натворила, но я знала, что сделала с тобой что-то ужасное. И я чувствовала будто… присутствие чего-то большего.

Я замираю.

– Вроде… судьбы?

Кади поднимает голову и закатывает глаза.

– Ты же знаешь, я не верю в эту чушь.

– Знаю, – бормочу я. – Не веришь.

Она снова устраивается под одеялом.

– В любом случае, что бы это ни было, я ощущала это вокруг, но как будто… оно не обращало внимания ни на что конкретно. Но я умоляла его помочь тебе. Умоляла и умоляла, пока, наконец… мне не показалось, что оно повернулось ко мне. Посмотрело на меня. И после этого я почувствовала себя лучше.

Сила, которую почувствовала Кади… была ли она той же, что мы чувствовали со Стратом? Обратила бы она на нас внимание или заставила бы нас встречаться по ночам, если бы Кади не вмешалась и не попросила ее об этом?

Я тереблю край больничного одеяла.

– Кади… Мне тоже снились странные сны.

Однако она не спрашивает, что мне снилось, потому что ее глаза закрыты. Она вздыхает, и ее тихое мурлыкающее похрапывание говорит мне о том, что она провалилась в глубокий сон.

Я вздыхаю и целую ее в висок. В любом случае, наверное, еще рано рассказывать ей о наших полночах. Я решила, что расскажу. Она будет единственным человеком, который узнает всю историю. Страт не против, чтобы я поделилась с ней.

Кстати, о нем.

Я осторожно скатываюсь с кровати и выхожу в коридор.

Я нахожу Страта именно там, где и ожидала, – в холле на первом этаже, у рояля. Ни для кого не стало сюрпризом, что он очаровал всех администраторов и они разрешили ему играть, когда он захочет, даже если на часах два ночи.

Несколько усталых родственников сидят в кафе неподалеку и слушают, как он играет, хотя кафе давно закрыто. Две женщины в медицинских халатах наслаждаются покоем, который его мелодия привносит в эти темные, пустые коридоры.

Он поднимает голову, когда я подхожу, будто чувствует меня. Я прислоняюсь к колонне, чтобы понаблюдать за ним. Его губы расплываются в нежной улыбке, и он, не отрывая от меня взгляда, продолжает играть.

Я слушаю, ожидая намеренной ошибки, которую он внесет в мелодию. Я ее теперь знаю – это прелюдия Рахманинова. Так что, может быть, я ее уловлю.

Он на секунду опускает взгляд, беря несколько неправильных красивых нот в промежутках между другими, а когда поднимает глаза, улыбка, появляющаяся на его лице, когда он ловит мой взгляд, – это все.