В моей груди поселяется боль, пустая и тяжелая одновременно. Из-за нее мне все время приходится останавливаться и напоминать себе, что нужно дышать.

Телевизор в гостиной включен, я держу в руке пульт, но я здесь с момента, как Страт подвез меня в три часа ночи, а сейчас солнце уже высоко, и я не могу точно сказать, что я смотрела.

Мой телефон лежит на полу. Я игнорирую звонки Страта. И его сообщение, в котором говорится:

Не закрывайся от меня, Ария, пожалуйста.

Ты с этим справишься.

Но я не уверена, что справлюсь. Я не могу перестать чувствовать то, что чувствовала той ночью. Ужасный комок в горле во время ссоры с Кади. А затем унизительный, испепеляющий сердце разрыв со Стратом… Ощущения, как если бы меня выпотрошили. Я переживаю все, будто это случилось вчера. Кажется, процедура стирания просто позволила мне поставить чувства и эмоции на паузу, и теперь они обрушились на меня.

И еще чувство вины… Я ужасная сестра. Я предпочла Страта Кади. Ей не следовало задавать мне тот вопрос, но и мне не следовало выбирать его.

По телевизору идут новости, но звук выключен. Я смотрю на бегущую строку в нижней части экрана. Я собираюсь переключить канал, но заголовок заставляет меня приподняться с подлокотника.

ВЛАСТИ САКРАМЕНТО НАКОНЕЦ-ТО ОБНАРУЖИЛИ И ЗАКРЫЛИ НЕУЛОВИМУЮ ПОДПОЛЬНУЮ КЛИНИКУ, КОТОРАЯ ПРОВЕЛА ТЫСЯЧИ НЕЗАКОННЫХ ОПЕРАЦИЙ ПО СТИРАНИЮ ПАМЯТИ.

Я вскакиваю. Хватаю пульт и увеличиваю громкость, так что звук начинает грохотать на весь дом. Они показывают ролик с металлической дверью без окон и синим логотипом над ней. Мое тело напрягается. Этот самый логотип был на визитке с адресом, который привел меня в клинику. И это та дверь, через которую я прошла, чтобы удалить воспоминания.

Незаконных? Меня арестуют за то, что я сделала?

Мое сердце бешено бьется. За спиной безупречной блондинки-репортера копы выводят из здания преступника – седовласого мужчину в белом халате.

У меня по спине пробегает холодок. Из-за преступника, которого только что вывели из здания с полумесяцем над дверью?

Это тот самый человек, который был возле «Арекса» в ту ночь, когда я умоляла их провести процедуру.

Репортер снова поворачивается к камере:

– Власти пока не разглашают имен, но многие предполагают, что за подпольной клиникой стоит основатель биотехнологической компании, которая уже давно пытается лишить «Арэйсен Экстрадери» звания любимого – и единственного – поставщика услуг по стиранию памяти в стране.

Очевидно, что многие жители Сакраменто стали жертвами этой опасной с медицинской точки зрения схемы. Если вы считаете, что вы или кто-то из членов вашей семьи проходил лечение в этом учреждении, пожалуйста, позвоните на горячую линию по указанному внизу номеру. Департамент здравоохранения и общественной безопасности города Сакраменто организовал горячую линию для связи с теми, кто проходил процедуру удаления памяти. У них есть опытные нейрохирурги, которые проконсультируют вас на предмет ваших прав и дальнейших действий, которые вам необходимо предпринять. Очень важно, чтобы вы немедленно обратились к нам, поскольку незаконные медицинские процедуры могут иметь негативные побочные эффекты, потенциально опасные для жизни.

Опасные для жизни? Может, я не в порядке? Я тянусь за телефоном. Дрожащими пальцами набираю номер. Мне сразу же отвечает женщина, ровным профессиональным тоном.

Я откашливаюсь.

– Здравствуйте, я, эм… Кажется, я посещала то место, о котором говорили в новостях.

– Спасибо, что позвонили. Первое, что нам нужно сделать, – это подтвердить, что вы были пациентом той клиники. Могу я записать вашу фамилию?

Секунду я колеблюсь, но потом решаю, что мое имя наверняка уже есть в архивах и мне не удастся избежать последствий, если удаление данных несовершеннолетним действительно незаконно.

– Ленделл.

– Давайте посмотрим… – бормочет женщина. – Похоже, вас двое в системе, как именно вас зовут?

Я открываю рот, чтобы ответить, но останавливаюсь. Она только что сказала, что нас там двое? Я говорю себе, что Ленделл – обычная фамилия, а Сакраменто – большой город. Возможно, это совпадение. Но у меня вдруг возникает странное чувство.

По наитию я называю себя именем сестры, а не своим.

– Каденс. Каденс Ленделл.

Стук пальцев по клавиатуре.

– Да, я могу подтвердить, что, согласно записям в клинике, вы проходили процедуру удаления, ой – это было в канун Нового года. Тридцать первого декабря.

У меня замирает сердце.

– Вы уверены насчет даты?

– Это указано в системе. Власти города Сакраменто изъяли архивы подпольной клиники в интересах общественной безопасности, у нас здесь в мэрии все их компьютеры и данные. В записях указано, что вы подверглись процедуре стирания в 9:37 вечера тридцать первого декабря.

О боже. Кади не было дома, когда я заехала домой в тот вечер, перед тем как подняться на холм. Я думала, что она на вечеринке с командой.

Но она не поехала. Вместо этого она отправилась в клинику – в ту же, где через два часа оказалась и я.

Мое дыхание учащается, адреналин расходится по всему телу. Что она стерла? Нашу ссору? Страта?

О, мой бог. Меня?

Я качаю головой. Она не могла этого сделать. Она бы не стала.

– Мне нужно уточнить у вас некоторые детали, мисс Ленделл, – говорит оператор. – В конце разговора я смогу предоставить вам дополнительную информацию и контактные данные, а также назначить встречу с официальным представителем в мэрии. Также вы получите информацию о том, какие юридические действия вы можете предпринять.

– Подождите, – выпаливаю я. – По телевизору сказали, что это… опасно.

Потенциально – смертельно опасно.

– Совершенно верно. У клиники не было лицензии на проведение подобных операций. Но мы вернемся к этому, когда…

– Извините, это важно. Я родилась с аномалией кровеносных сосудов в мозге, – вру я, притворяясь Кади. – Это делает удаление памяти более опасным?

Оператор замолкает на несколько секунд.

– Подождите. Давайте я проконсультируюсь с неврологом из «Арэйсен Экстрадери».

Она переводит меня в режим ожидания. В трубке неожиданно заиграл джаз 80-х.

У меня в висках пульсирует кровь. У Кади тоже было удаление. Я не могу перестать думать об этом.

В трубке раздается щелчок, и музыка смолкает.

– Вы еще здесь, мисс Ленделл?

Я кашляю.

– Да, я здесь.

– Наш врач говорит, что в таком профессиональном учреждении, как «Арэйсен Экстрадери», никогда бы не стали принимать пациента с артериовенозной мальформацией, потому что вероятность ее разрыва чрезвычайно высока. Обычно проводится предварительное сканирование, чтобы убедиться, что мозг достаточно здоров для проведения процедуры, но из-за особенностей учреждения, в которое вы обратились, это, скорее всего, не было сделано. Секунду, пожалуйста…

Я слышу мужской голос на заднем плане.

– Доктор настоятельно рекомендует вам как можно скорее обратиться к неврологу. Есть вероятность, что, несмотря на то что сейчас у вас нет никаких симптомов, экспериментальная процедура, которую вы перенесли, могла привести к повреждению вашей мальформации, ослабить ее стенки, и вы подвергаетесь риску разрыва. На самом деле он настаивает на этом. Он рекомендует вам позвонить в клинику, как только мы закончим разговор.

– Хорошо. Да, конечно. Я позвоню им сразу после.

– Мисс Ленделл, он говорит, что вам повезло, что мальформация не разорвалась во время или вскоре после процедуры.

После этого она озвучивает какую-то дополнительную информацию, но я погружаюсь в свои мысли и отвечаю на автопилоте.

Вам повезло, что мальформация не разорвалась.

О боже. Я вспоминаю ужасный день, когда Кади попала в больницу – 1 января. Теперь я знаю, что это был день после бала в школе Святого Свитуна. В то утро я проснулась усталой, но спокойной – и не понимала, что усталость была вызвана моим разрывом со Стратом и полуночным визитом в клинику. Просто в голове у меня было блаженно ясно.

Кади лежала лицом к стене. Ее волосы были собраны в растрепанный пучок на макушке.

Я в три шага пересекла комнату и присела на край ее кровати. Я осторожно дотронулась до ее плеча:

– Кади? Пора вставать.

От моего прикосновения ее рука скользнула назад, безвольно, как кукольная, а потом согнулась за спиной под странным, неестественным углом.

Меня охватил страх.

– Кади? – Я потрясла ее сильнее, но она не отреагировала.

Она дышала, но не просыпалась. Она была вялой и бледной, и…

Тогда я закричала.

Поездка в больницу была похожа на неоновое пятно ужаса.

Сирены скорой помощи, ожидание в холодной белой палате, родители, уставившиеся на дверь операционной. Это было худшее место, в котором я когда-либо была. Я не могла перестать прокручивать в голове это безвольное, странное скольжение ее руки, не могла перестать слышать собственный крик: Мама, мама, мама!

Два часа. Три. Четыре.

Из двойных дверей вышел мужчина в халате и защитной маске. Он был толстый, с густой бородой. Он стянул маску.

– Мистер и миссис Ленделл?

Мы вскочили и подошли к нему.

– Операция закончилась, ее показатели стабильны.

Папа тяжело выдохнул. Мама прижала руку к груди. Я задрожала всем телом.

– У вашей дочери была артериовенозная мальформация головного мозга – это когда кровеносные сосуды расширены и переплетены. Ранее этим утром, или, может быть, ночью, у нее произошел разрыв мальформации и началось кровоизлияние в мозг, что увеличило давление внутри черепа. Сейчас она в медикаментозной коме. Пока еще слишком рано говорить о том, когда она очнется – и очнется ли вообще, – когда мы выведем ее из этого состояния. Также еще рано говорить о степени повреждения ее мозга.

Я в ошеломлении наблюдала, как мама кивнула, а лицо папы стало безучастным.

– Мисс Ленделл? Вы еще здесь? – доносится из телефона, который я уронила на колени, тихий дребезжащий голос.

Я моргаю, вырываясь из воспоминаний и возвращаясь к реальности. Теперь, когда я представила нашу комнату после всего, что произошло, до меня доходит:

Кади удалила воспоминания сразу после нашей ссоры.

Возможно, из-за нашей ссоры.