После школы у меня нет ни малейшего желания ехать в больницу. Вместо этого я приезжаю к качелям на холме.

Ветер треплет мои волосы, когда я провожу пальцами по буквам, вырезанным красной краской: АЛ + СМ.

Я не могу избавиться от ощущения, что здесь что-то произошло. Что это место каким-то образом важно для нас.

Я долго сижу там, медленно раскачиваясь и наблюдая, как солнце опускается за горизонт, но моя память молчит.

Позже, уже дома, я устраиваюсь на диване с кружкой горячего шоколада в руках перед телевизором, но на самом деле не смотрю его. И тут вкус шоколада пробуждает еще одно дремлющее воспоминание.

– Вот ты где, – говорит Страт, закрывая раздвижную дверь лыжного домика, что приглушает звуки вечеринки.

Мы стоим на патио на втором этаже, выходящем на густой лес. В трех метрах под нами группа друзей Кади стоит вокруг костра и жарит маршмеллоу над тлеющими углями. На наших глазах маршмеллоу Эшли Р. загорается в третий раз. Она пронзительно визжит, пока Тахира тушит пламя.

– Хорошие новости. Я нашел горячий шоколад, – говорит Страт, ставя две чашки на перила патио, а потом обнимает меня. На нем длинное серое шерстяное пальто строгого покроя, в котором он выглядит как благородный британский миллиардер. Мне оно кажется невероятно сексуальным, я весь вечер то и дело клала руки на тонкую шерсть его лацканов.

Я прижимаюсь к нему, чтобы согреться. Он наклоняется и долго, медленно меня целует. На вкус он как шоколад. Когда я случайно провожу ногтями по его ребрам, он резко втягивает воздух. Я уже слышала этот звук раньше, на заднем сиденье его машины, и, услышав сейчас, ощущаю прилив чистого кислорода прямо к голове.

– Осторожнее, – серьезно говорит Страт, и что-то во мне трепещет. Мы играем в эту игру уже пару недель, балансируя на грани. Мы оба увлечены и не знаем, что будет дальше.

Он наклоняется для еще одного поцелуя, и я уже собираюсь запустить руки ему под рубашку, когда что-то вибрирует у меня на животе.

– Страт, я думаю, это твой телефон, – хихикаю я.

Он неохотно отстраняется и достает его из кармана.

И я наблюдаю, как его хорошее настроение вмиг растворяется.

– Это мой отец, – говорит он неожиданно ровным голосом. – Я просто… Мне нужно разобраться с этим. С тобой здесь все будет в порядке?

– Конечно, – вру я, поеживаясь от внезапного холода, который пробегает по моей коже, когда Страт отстраняется.

– Я быстро, – говорит он.

А потом, поскольку это Страт и он замечает, что я дрожу, он снимает пальто и накидывает его мне на плечи.

От нежности этого жеста, от тепла шерстяного пальто и запаха корицы я мурлычу, как довольная кошка. Это дарит мне ощущение счастья следующие десять минут. Может быть, пятнадцать. Я отключаюсь, наблюдая, как внизу танцуют отблески костра.

Но Страт не возвращается. Я допиваю свой шоколад. С наступлением ночи температура падает еще на градус, и ночной холод пробирается сквозь толстую шерсть. Я вздыхаю и возвращаюсь на вечеринку. Я даже не знаю, чей это дом: у девочек был гостевой матч, и они потащили меня с собой на вечеринку команды-соперника.

Страта нет ни в гостиной, ни на кухне. Ни в игровой комнате, ни в главной спальне на первом этаже. Всякий раз, когда я вижу кого-нибудь из друзей Кади, я спрашиваю, не видели ли они его, но никто не видел. В голову закрадываются плохие мысли. Я же не застану его в гостевой спальне, целующимся с другой девушкой, правда?

Я чуть не плачу, когда стучу в очередную закрытую дверь и слышу его приглушенный голос: «Я выйду через секунду».

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы отвернуться. Если он с кем-то, я не смогу… Я не хочу этого видеть.

– Страт? Это я. Можно войти?

– Ария? Да.

Когда я открываю дверь, я вижу, что он сидит на краю детской кроватки в виде гоночной машинки, тупо уставившись в стену.

– Страт?

Он словно выходит из транса и поднимает голову с вымученной улыбкой.

– Привет. – Его голос хриплый. Утомленный.

Я тихо закрываю за собой дверь и сажусь рядом с ним. Он смотрит на меня сверху вниз. Секунду он кажется спокойным, но потом его глаза наполняются слезами, и я…

Я замираю. Я никогда раньше не видела его таким. Он с трудом сдерживает слезы, а я понятия не имею, что делать и как помочь.

– Ты… В порядке? – спрашиваю я. Эти слова кажутся неуместными и глупыми. У меня внутри сжимается. Почему мне так трудно говорить?

Я понятия не имею, что происходит между ним и его отцом. Он мне ничего не рассказывает, и я предполагаю, что его отец – какой-нибудь бесчувственный миллиардер, который не одобряет, что его сын играет на фортепиано, и настаивает на том, чтобы он пошел в бизнес-школу или что-то в этом роде.

– Все в порядке, нам не обязательно об этом говорить, – отвечает Страт. Но в его голосе слышится что-то, что заставляет меня задуматься, на самом ли деле он этого не хочет. Нужно ли ему от меня что-то большее?

Я напрягаюсь еще сильнее.

Я обнимаю его, мои руки немного дрожат.

– Я сделаю нам еще горячего шоколада, – говорю я и ухожу.

Я ухожу, будто он чужой, а не парень, с которым мы встречаемся уже несколько месяцев. Трусливо отступая, я спотыкаюсь о край мохнатого ковра.

Я не могу.

Это слишком реально.

Воспоминание обрывается. В моей груди что-то ноет и тянет.

Как бы я хотела повернуть время вспять, чтобы остаться рядом с ним, когда он явно нуждался во мне. Мне следовало взять его за руки и спросить, что сказал его отец, остаться рядом, даже если было трудно говорить. Но прежняя Ария стремилась к легкой, сказочной истории любви, и парень, плачущий в спальне на вечеринке у незнакомцев, определенно в нее не вписывался.

История меняется. Первые два месяца моего романа со Стратом были сказкой, но потом по нему поползли трещины. Тогда я бы не стала откровенничать с ним, и я бы не позволила ему открыться мне.

Теперь бóльшая часть деталей головоломки складываются. Я почти вижу картину целиком: мы влюбились друг в друга, быстро и сильно. Окунулись с головой, как мне всегда хотелось, игнорируя все остальное в нашей жизни.

Но, несмотря на то что мы притворялись, что любим друг друга и привязаны друг к другу всем сердцем, эмоционально мы держали друг друга на расстоянии. Страт не показывал мне себя настоящего.

Я вспоминаю совсем другой разговор между нами, когда мы качались на качелях на холме и он рассказал мне о письме своей мамы. Я не думала об этом, но в тот вечер я пришла к нему, несмотря на сомнения и страхи. Я слушала его. Мне было неуютно, но я помогла ему.

Внезапно я осознаю, что делать все эти трудные и неудобные вещи… это похоже на разницу между восхождением на гору и просмотром видеозаписи с дрона, пролетевшего рядом с горой. Видео может быть красивым и интересным, но вы в нем не участвуете. От него не захватывает дух и оно не меняет вас. Но когда вы взбираетесь на гору по-настоящему, карабкаетесь часами, пока у вас не заболят мышцы, вы потеете и вам кажется, что вы больше не можете идти, то, достигнув вершины, испытываете живую, реальную радость. Это больше, чем красиво.

Приходит сообщение от Страта.

Эй… не могу избавиться от ощущения,

что с полуночи на пляже ты немного отдалилась.

Все в порядке?

Все слишком быстро?

Мы можем притормозить.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться.

Не слишком быстро.

Это были тяжелые пару дней.

Воспоминания возвращаются,

как сумасшедшие,

хотя я этого и не хочу.

Расскажу тебе о них в полночь?

Хочешь поговорить по телефону?

Или я могу приехать прямо сейчас?

Нет, все в порядке. Это может подождать до полуночи.

У меня щиплет в глазах. Почему я не могла остаться в той счастливой, полной любви полночи на пляже? Я совсем не хочу этого хаоса.