Следующий день кажется другим. Он более яркий, краски более насыщенные. Я трепещу от вчерашнего откровения, меня переполняют чувства, которые занимают все пространство в моем теле. Но как бы сильно я ни хотела поехать куда-нибудь – куда угодно, лишь бы со Стратом, – я знаю, что мне нужно провести несколько часов в больнице.

Когда я добираюсь туда, я замираю на пороге. Интересно… после вчерашней встречи с Айеми – может быть, я смогу это сделать. Может быть, я смогу заставить себя посмотреть.

Я делаю глубокий вдох и захожу в палату.

Я побеждаю желание скользнуть взглядом мимо Кади и пойти прямо к своему креслу у окна. Она худее, чем была раньше. Мышцы, которые она с таким трудом заработала в волейбольной команде, ослабевают. Я накрываю ее руку своей. Я не в наушниках, поэтому меня ничто не отвлекает. У нее слишком холодная кожа, но я знаю эту руку. Это та рука, которая держала меня на похоронах нашей бабушки, та, которая билась со мной на пальцах в машине, когда нам было скучно в долгих поездках, та, которая каждый день передавала мне записки на уроках английского в первом классе старшей школы. Когда мы проходили Шекспира, в одной из них было написано:

достопочтенная сестра,

бьюсь челом, что:

– не предам тебя

– не подведу

– не солгу

– не оставлю

ЗАТКНИСЬ – написала я огромными буквами внизу и вернула ей, и мы не могли перестать хихикать до конца урока.

И вот я сижу здесь, держу ее за руку, и что-то ноет у меня в груди, но это не разрушает меня. Я могу это вынести.

Я горжусь собой за то, что хоть раз взглянула своему страху в глаза. Возможно, я сильнее, чем думала.

– Почему бы мне сегодня не посидеть рядом с тобой, а не у окна? – бормочу я, отпуская ее руку, чтобы подвинуть свой стул. На нем лежит толстая пачка документов, а на подоконнике стоит чашка кофе, от которой в воздух поднимается пар. Мама, должно быть, уже здесь.

Я беру бумаги, чтобы убрать их, думая, что это ее работа. Но тут на верхнем листе я замечаю название больницы. Пробегаюсь по тексту, и мне в глаза бросаются ужасные слова: «в случае введения красного кода», «стабильное вегетативное состояние» и «пожизненный уход».

Я бледнею, пока медленно просматриваю страницы.

И затем, на последнем листе, на более плотной бумаге, со словами, которые выглядят так, словно их напечатали старой ржавой кровью, написано:

НЕ РЕАНИМИРОВАТЬ

В тишине раздается отрывистый стук высоких каблуков.

– Ария? Я думала, ты сегодня снова будешь работать над своим групповым проектом.

При звуке маминого голоса у меня внутри все переворачивается. Я смотрю на нее, все во мне вибрирует. Я поднимаю бланк, как обвинение.

– Что это?

Она замирает.

– Мама? Что это? – хриплю я.

– Они не подписаны.

– Зачем тебе это вообще понадобилось?

Мама медленно моргает, тщательно подбирая слова:

– Детка, если ситуация не улучшится, нам, возможно, придется подумать о…

– Нет. – Я закрываю уши. – Нет, нет, нет.

Это те самые документы, о которых они с папой говорили в тот вечер, когда я впервые услышала слово развод? Меня тошнит. Но эта тошнота – ничто по сравнению с глубоким потрясением от того, что моим родителям когда-нибудь позволят принять такое решение. Разве оно не должно быть и моим? Она – половина меня. С точки зрения ДНК она – это я. Разве им не нужно мое разрешение, прежде чем отрезать от меня половину?

Вероятность того, что Кади может умереть, существовала всегда, просто я изо всех сил старалась не смотреть правде в глаза.

Дело не только во мне.

Я протягиваю маме бумаги. Коридор, лифт, вестибюль – все как в тумане, хлопанье дверцы моей машины отдается у меня в ушах, как эхо под водой. Я не могу здесь находиться.

Я не могу этого сделать.

Я пришла сюда, чтобы попытаться быть смелой, потому что думала, что теперь у меня есть внутренняя опора, но это оказалось сильнее меня.