От звука автомобильного гудка мой подбородок дергается. Я шагнула на дорогу, не поглядев по сторонам, прежде чем ее перейти. Я забыла, какое оживленное движение в его городе, который так отличается от моего городка в долине с населением всего в двадцать тысяч человек.

Где находится концертный зал? Я не могу опоздать на выступление Страта, после того как пообещала ему прийти. Синяя стрелка на моей карте поворачивается то в одну, то в другую сторону, и я прохожу целый квартал, прежде чем понимаю, что шла не в том направлении.

К моменту, когда я наконец нахожу современный белый фасад концертного зала, мои пальцы в винтажных туфлях с Т-образными ремешками начинают пульсировать. Страт стоит, прислонившись к стене, он будто сошел с обложки музыкального альбома. Он ест яблоко, а ветерок с запахом дизельного топлива ерошит его волосы. Что-то внутри меня сжимается.

Я хочу задержаться в этом моменте, наблюдая за ним, пока он меня не заметит, но он поднимает голову, словно почувствовав мое присутствие, и его взгляд пронзает мои глаза, так что это ощущается почти физически.

Я машу ему и иду вперед – нет, стоп, прежде чем переходить дорогу, надо убедиться, что нет машин.

Страт выпрямляется, отталкиваясь от стены. Он в костюме, и, боже, он выглядит потрясающе. Его улыбка шире и белее, чем здание за ним.

– Тебе надо было надеть ту рубашку с кружевными манжетами, – говорю я. Гравитационная сила снова здесь, она притягивает нас, как только мы оказываемся на орбите друг друга.

– Представь себе, судьи не одобряют такие штуки.

– Они многое упускают.

– Точно! Ты бы слышала, какой шум они подняли из-за моих волос. Мне кажется, там было слово «буйные».

Я протягиваю руку и возвращаю одну медную спиральку его волос на место. При этом моя грудь касается его груди.

– Мне нравятся буйные, – говорю я. Слова вылетают прежде, чем я осознаю, как это звучит.

– Я уловил, – говорит он немного хрипловатым голосом.

Страт распахивает передо мной сверкающую стеклянную дверь, как швейцар в дорогом нью-йоркском отеле. Вестибюль высотой в пять этажей, с потолка свисает люстра в стиле ар-деко. Везде развешаны гигантские плакаты, на которых изображены танцоры в движении, актеры в бархатных камзолах, запечатленные в самых напряженных сценах, музыканты с закрытыми глазами, увлеченные своей мелодией.

– Позвольте мне взять ваше пальто, – говорит Страт.

Я расстегиваю пальто и слегка вздрагиваю, когда его руки ложатся мне на плечи. Еще одно «в первый раз», никто раньше не снимал с меня пальто.

Когда я поворачиваюсь, взгляд Страта прикован к моему платью:

– Ты выглядишь сногсшибательно.

Я расцветаю под его взглядом. Он сказал, что люди обычно наряжаются на концерты, поэтому я надела платье, которое назвала «Послеобеденный чай с Вайолет Би». У него рукава Джульетты – длинные с объемным верхом, высокая талия в стиле ампир, а юбка до щиколоток украшена яркими фиолетовыми цветами.

Я поворачиваюсь и замечаю единственный плакат, который я еще не видела, – с изображением Айеми Онуки, запечатленной в прыжке жетё, высотой в три этажа.

– Ох, – шепчу я. Я внезапно превратилась в маленькую девочку с широко раскрытыми глазами, которая смотрит на своего кумира. – Раньше я была одержима этой танцовщицей.

Мои воспоминания о том, как я приходила сюда каждое Рождество, складываются в идеальную инстаграмную картинку. На улице было прохладно и свежо, а мы с Кади грелись в фойе в одинаковых красных бархатных платьях. Мама всегда наряжала нас и водила в шикарный ресторан перед выступлением, и нам нравилось чувствовать себя маленькими гламурными взрослыми.

Я была очарована балетом, смотрела с восхищением на эту роскошь. Но вечера всегда становились ярче, когда она выходила на сцену. Айеми Онуки, прима-балерина театра, исполняла роль Феи Драже. Я двигалась на краешек стула, не сводя с нее глаз. То, как она парила над сценой, воздушная, совершенная, не было похоже ни на что из виденного мной.

После этого я потратила все свои карманные деньги на браслетик и плакат с Айеми Онуки в позе арабеска, который до сих пор висит у меня над кроватью. Изящество. Элегантность. Красота. Совершенство. И там было много цветов. Я была влюблена.

– Подожди, – говорит Страт. – Дай-ка я кое-что проверю. – Он смотрит в свой телефон, щурясь на текст, слишком мелкий, чтобы я могла его прочитать. Когда он находит то, что искал, он берет меня за локоть и разворачивает к себе. – Пойдем, у нас еще есть время.

– Время для чего?

Он берет меня за руку, и мне приходится очень постараться, чтобы мир не сузился до ощущения тепла его ладони на моей. Он ведет меня через кафе в вестибюле к полускрытой двери без опознавательных знаков, затем достает из бумажника карточку-ключ и прикладывает ее к электронной ручке.

– Мне разве можно сюда? – шиплю я, когда мы проходим мимо камеры хранения, заставленной ящиками с документами. Не похоже, что эта часть здания предназначена для публики.

– Можно. Я участвую не только в концертах и конкурсах, но и в балетной труппе. Работаю у них время от времени уже около года.

– В их оркестре? – Я выпучиваю глаза. Это кажется очень крутым.

– Нет, просто помогаю с репетициями, когда их музыкальная команда не успевает. У них есть дирижер и два постоянных пианиста, поэтому я обычно прихожу только на получасовые репетиции небольших вариаций, пока они отрабатывают отрывки со вторым и третьим составом. Но мне присылают расписание всех репетиций. И угадай, кто там прямо сейчас?

Я резко останавливаюсь. Стою в коридоре. Наши сцепленные руки дергаются, как туго натянутая веревка, и он рикошетом возвращается ко мне.

– Серьезно? Айеми Онуки?

Он ухмыляется.

– Они готовятся к представлению, которое объявят на следующей неделе. Они будут не в костюмах, но мы увидим все танцы.

– Я… разве нам не нужно готовиться к твоему соревнованию? Тебе не нужно размяться или что-то в этом роде?

– Я уже размялся, – говорит Страт, шевеля пальцами, как джазовый пианист из фильмов. – И у нас еще есть время, до того как режиссер-постановщик начнет нервничать и искать меня.

Я все еще колеблюсь. Почему я не хочу этого видеть? Со мной что-то не так.

Мы останавливаемся перед дверью со встроенным смотровым окошком. Внутри зала танцоры расхаживают в простых репетиционных трико и леггинсах.

– Мы прокрадемся в дальний конец зала, – тихо говорит Страт. – Просто сиди тихо и делай вид, что нас пригласили, и никто не будет задавать вопросов.

Он открывает дверь, и нас окутывает энергия, звуки и движение. Мы опускаемся на жесткие пластиковые стулья у зеркальной задней стены. Страт кладет мое пальто себе на колени, и есть что-то странно интимное в том, как просто он с ним обращается, и это отвлекает меня от моих переживаний.

Страт машет рукой мужчине у блестящего черного рояля. У него пушистые волосы пшеничного цвета и круглые очки в металлической оправе. Он похож на европейца, возможно, немца.

– Мой босс, – шепчет Страт мне на ухо. – Он великолепен.

Статная женщина выходит на середину «сцены» – просто квадрата, обозначенного яркой лентой.

– Начнем сначала и прервемся после гранд па. – Она обращается к мужчине за роялем. – Мистер Мюллер, начинайте.

Кивнув, пианист оживляется. Воцаряется тяжелая тишина, все встают на свои места.

Пианист берет первый аккорд, и зал торжественно замирает.

На сцену выходит кордебалет. Их трико поношены и выцвели. Их пуанты даже не розовые.

Мое тело рвется к двери. Интересно, Страт заметит, если я закрою глаза? Легким движением он поворачивает ко мне экран своего телефона. Он напечатал мне сообщение в приложении для заметок.

Что не так? Ты хочешь уйти?

Я беру телефон у него из рук и набираю ответ:

Не уверена, что хочу видеть их такими. Не в костюмах, в беспорядке.

Таких потных? – печатает он.

Именно.

Какое-то мгновение он обдумывает мои слова:

Почему нет?

Я поднимаю взгляд на сцену:

Это некрасиво.

Он хмурится. Его пальцы порхают по экрану. Он возвращает мне телефон.

Все эти вещи – костюмы, безупречное исполнение – всего лишь декорации. Движение и есть искусство. Смотри.

И тут выходит Айеми. Выпрыгивая из крыла, как она делала это много лет назад, только у нее нет настоящих крыльев, и вокруг лишь голая студия с зеркальными стенами. Ее одежда для репетиций более рваная, чем у некоторых молодых танцовщиц, хотя она, должно быть, зарабатывает приличные деньги. У нее самые высокие гонорары. Прима-балерина.

Ее колготки растянулись, а черный купальник выцвел до грязно-серого цвета. Пуанты в пятнах и изодраны. На ее лице блестит не макияж, а пот. На подбородке шрамы от угревой сыпи. Ее лоб покрыт потом, а из пучка выбиваются пряди волос.

Я не могу на это смотреть. В моих глазах с нее слетел идеальный образ. Танцовщица, которая была моим кумиром в течение восьми лет, низвергнута со своего пьедестала за восемь минут.

Продолжай смотреть, печатает Страт, как будто может читать мои мысли.

Мне больно не сводить с нее глаз еще одну мучительную минуту. Вторую.

А потом.

Я наблюдаю, как напрягаются ее мышцы. Вблизи они не просто изящны – они крепкие и сильные. Я вижу, как ее ключицы поднимаются и опускаются от усилий, что совершенно не заметно во время спектакля, но с такого расстояния очевидно.

В театре это соло будет смотреться непринужденно. Воздушно. Идеально. Блестяще. Но теперь я вижу, что это работа. И это вдруг становится еще прекраснее, потому что теперь я вижу в этом мощь. Контроль. Усилие. Страсть.

Я восхищена.

Все взгляды в зале прикованы к ней. Пианист играет эмоциональное крещендо, и Айеми удерживает свою финальную позу пять, десять, пятнадцать секунд, от которых у меня замирает сердце.

Момент заканчивается взрывом аплодисментов, и я с удивлением обнаруживаю, что тоже хлопаю, громче всех в зале.

Страт ловит мой взгляд. Он наклоняется, касаясь губами моего уха.

– Видишь? За внешним, наворотами и декорациями, конечно, можно увидеть уродство. Но можно обнаружить и кое-что еще.

Более глубокую и неожиданную красоту.

– Черт, – говорит он. – Мне уже нужно бежать за кулисы. Давай я отведу тебя в зал.

Я в оцепенении следую за ним, и его слова еще долго звучат в моей голове.

Я едва замечаю четырех человек, выступающих перед Стратом. В темноте, которая, словно одеяло, накрывает аудиторию, я сворачиваю свою программку в плотный треугольник и вожу им по колену, пока на нем не появляется красная линия.

Я выжата как лимон. Слишком измотана для новых откровений.

Может быть, именно поэтому, когда Страт пересекает сцену своим небрежным уверенным шагом, который, как я теперь знаю, появился после многолетнего притворства, что он принадлежит миру, из которого не вышел, у меня такое чувство, что это мое сердце выходит на сцену.

Его первая песня звучит бодрой рысцой, пальцы живо стучат по клавишам, как гарцующий пони в цирке. Он хорош. Невероятно хорош. Публика поддерживает его с первого аккорда.

И волосы у него буйные. Отвлекающие, прыгающие в такт сложным, каскадным ритмам. Я ужасно за него переживаю, хотя сам он не подает признаков волнения. Я бросаю взгляд на трех судей, сидящих за столом в нескольких рядах позади меня, их лица освещены маленькими лампочками.

Зрители одобрительно хлопают, и я тоже. Это было хорошо? По лицам судей ничего нельзя прочитать.

Страт ерзает на скамье, растягивает шею и разминает пальцы. Я вздрагиваю: другие участники были немного более… почтительны. Но, похоже, что им было не так весело, как Страту.

Он знает, где я сижу: он сам выбрал место и взял для меня билет, но он не смотрит в мою сторону.

Я ругаю себя за то, что подумала, что он будет смотреть. Ему нужно сосредоточиться. Это важное событие. Денежный приз в две тысячи долларов.

Вторая мелодия начинается с робкого, задумчивого напева. Вопрос, за которым следует ответ. На этот раз он покачивается. Закрывает глаза. Музыка наполняет людей эмоциями. Мы слепо следуем за ней, и сердцебиение замедляется в такт мелодии, сочиненной столетие назад.

Когда в воздухе повисает последняя нота, я задерживаю дыхание. Зал замирает. Страт неподвижен, все еще склонившись над клавишами. Последняя нота разносится в воздухе, а затем затихает. Это мгновение всех потрясло, и потом раздались аплодисменты.

Только тот, кто хорошо его знает, мог бы уловить, как напряглась его спина. Как резко он выдохнул. Когда Страт встает, чтобы поклониться, он прижимает костяшки пальцев к глазам, и я понимаю, что он плачет.

О, боже мой.

У меня внезапно заныло все тело. Это чувство совсем не похоже на захватывающее возбуждение влюбленности. Тоска по Олли, Остину, Дину… все это было поверхностно и почти смешно. А вот это…

Это ранит.

Откровение поражает с новой силой. Любовь – это не когда кто-то открывает тебе дверь, заказывает столик в ресторане или даже приглашает на танец в холодной, выложенной плиткой ротонде.

Любовь – это сочувствие другому человеку, когда ему больно.

Это значит ощущать, как твое сердце разрывается из-за него, и желать, чтобы его печаль растворилась.

Я люблю Страта Мэдигана.

Снова.