После дня, который у нас был, я, конечно, не ожидаю проснуться в полночь в детском крытом парке развлечений, но происходит именно это.

Я лежу морской звездой на поверхности площадки для игры в мяч, которая больше олимпийского бассейна, и плаваю в миллионе перламутровых пластиковых шариков.

– Страт? – зову я. Я барахтаюсь, неуклюже перекатываясь, окруженная запахом пластика и тихим щелкающим звуком, который издают шарики, перемещаясь вокруг меня. Я подбираю под себя ноги, но яма глубже, чем я думала, и я не могу достать до дна. Я пробираюсь к краю, как неуклюжий малыш.

– Страт!

– Я здесь, – доносится его голос, далекий и приглушенный.

Наконец я добираюсь до края площадки и поднимаюсь по мягким голубым ступенькам.

– Сюда, – зовет Страт из игрового зала, смотря на меня сквозь сетку.

– Я не могу понять, как выбраться из этой чертовой штуки.

– Подожди. – Он исчезает.

Я осматриваюсь, пока жду. Место похоже на пещеру с высокими сооружениями для лазания, блестящими горками, батутами и прорезиненными ямами, простирающимися насколько хватает глаз. Здесь, должно быть, есть потолок, но он так высоко, что, когда я смотрю вверх, я вижу только туман.

Вместо ярких клоунских красок игровых залов моего детства здесь все мягче. Нежные оттенки, голубые и розовые, пронизанные мерцающим ультрафиолетовым.

Наконец появляется Страт, поправляя одежду. Он все еще выглядит немного подавленным, его плечи чуть тяжелее, чем обычно.

– Странное место. Здесь есть даже космическая ракета, – говорит он, глядя на башню, возвышающуюся перед нами. Ярко-белый цилиндр с вершиной, как у ракеты НАСА. На самом верху – иллюминатор – полусфера из прозрачного пластика. Он манит своим блеском.

Я бросаю взгляд на Страта. Его дом, отец, письмо мамы – все это было таким тяжелым. Мне больно осознавать, что он пытается быть всем для своей распавшейся семьи, но никто не пытается быть кем-то для него.

Он всегда делает для меня маленькие добрые поступки, мягко возвращая меня на твердую почву сотней неведомых мне способов. Желание поднимается во мне, как воздушный шарик. Сегодня вечером я собираюсь сделать для него что-нибудь доброе. Помочь ему избавиться от этой ноши и хоть на время ощутить себя по-настоящему счастливым.

Я толкаю его в плечо, выводя из равновесия.

– Кто первый залезет на вершину ракеты?

Страт открывает рот, но я не слышу его ответа. Я бегу. Ныряю в проход в нижней части ракеты, пробираюсь сквозь тяжелые подвесные боксерские груши, прыгаю по ступеням, изображающим кочки в болоте, взбираюсь по склону с вращающимися балками.

Он хватает меня сзади за платье, тянет за собой и, пролетая мимо меня, вырывается вперед.

– Эй, так нечестно!

– Кто сказал, что ребята из Святого Свитуна играют честно? – кричит он, ловко переходя через веревочный мост, а я, пыхтя, спешу за ним.

– Выпендриваешься, – говорю я, смеясь.

Следующий пластиковый туннель ведет в тупик, и я поворачиваюсь в поисках выхода. В потолке дыра. Вверх идут ступеньки из толстых веревок. Я извиваюсь, как червяк, поднимаясь по ним. Наконец-то я врываюсь на последнюю площадку. Мы уже высоко!

Я догоняю Страта, но, когда пытаюсь протиснуться мимо него вперед, он сбивает меня с ног и прижимает к полу. Наша кожа прилипает к фиолетовому винилу.

Когда его пальцы напрягаются на моих ребрах, в том месте, где я всегда боялась щекотки, моя реакция не заставляет себя ждать.

Глаза Страта надо мной сияют, будто он только что нашел клад.

– О, да ты, оказывается, очень боишься щекотки!

Я не могу ответить. Все мое тело напрягается, и мой смех становится тихим сопением. Его пальцы, натренированные за годы танцев над клавишами пианино, сжимают меня все крепче.

Я позволяю ему щекотать меня до тех пор, пока не начинаю задыхаться.

Ему это нравится. Моя нелепая реакция, писклявые, неловкие, фыркающие звуки, которые я издаю, или просто тот факт, что он делает все это легкими движениями своих пальцев.

Когда уровень кислорода в моей крови становится критическим, я хриплю:

– Ладно, ладно, сдаюсь.

И его руки мгновенно замирают.

Все замирает.

Страт смотрит на меня сверху вниз, и мы оба лыбимся, как маньяки. Он растянулся во весь рост, почти придавив меня, если не считать локтей, на которые он опирается, и когда он выдыхает, я вдыхаю, и наши животы двигаются совершенно синхронно.

Внезапно его пальцы на моих ребрах перестают вызывать чувство щекотки. Его рука лежит на моем боку – теплое, твердое прикосновение.

Я видела такое в кино. Наступает тот самый момент, когда улыбка превращается в благоговейное вожделение. Это происходит прямо сейчас.

У меня внезапно приятно тянет внизу живота. Наши улыбки сменяются напряженной серьезностью.

Его взгляд скользит вниз, к моему рту, и воздух сгущается. Мое тело внезапно начинает гореть под его весом. Страт поднимает взгляд, ища мои глаза. Его зрачки пылают.

Насколько все было бы лучше, если бы не ночная дымка, окутывающая нашу полночь?

В его глазах вспыхивает озорной огонек. Прежде чем я успеваю понять, что это значит, он спрыгивает с меня.

Ну уж нет… Он предпринимает последнюю отчаянную попытку первым взобраться на вершину ракеты.

Я вскрикиваю.

– Ах, ты подлый, грязный…

Он карабкается по мягким роликам, как воин-ниндзя. Я хватаюсь за край его джинсов на щиколотке и подтягиваюсь вслед за ним. Мы вваливаемся в круглую комнату на вершине ракеты и падаем на гладкий белый пол. Из-за фиолетового света пространство кажется неземным.

Мы оба смеемся. Я улыбаюсь так широко, что у меня болит лицо.

– Не могу поверить, что ты это сделал! – хриплю я.

– Я тоже, – говорит он. – А ведь я даже не люблю соревноваться.

– Ты зарабатываешь на жизнь тем, что участвуешь в конкурсах пианистов.

– Да, но только чтобы пополнять запасы в холодильнике, а не чтобы надрать кому-нибудь задницу.

Мы оба по-прежнему улыбаемся от уха до уха, и в безмолвном диалоге наши взгляды соглашаются в том, что это самое веселое мгновение, которое у меня когда-либо было. Это радость.

Я прижимаю руку к груди. Кажется, будто сердце вот-вот выскочит из-под ребер.

– Можно умереть от физических упражнений? – спрашиваю я, едва дыша. – Это моя максимальная нагрузка за последние годы.

Но это было классно. Освежающе и драйвово. Впервые за долгое время я не думала ни о чем, кроме того, как добраться до этого места, и теперь я в эйфории.

Мы подползаем к пластиковому пузырю. Я прижимаю ладони к прозрачному пластику. Мой желудок сжимается. Мы на высоте восьми-девяти этажей, и только тонкий слой оргстекла не дает нам упасть на прорезиненный мат, переливающийся фиолетовыми точками-конфетти, внизу.

Конструкция под нами качается. Я напоминаю себе, что даже вершины небоскребов должны смещаться – зданиям нужно быть чуть гибкими, чтобы не сломаться. Страх заставляет меня потянуться к Страту – и его рука тут же обхватывает мою.

– Полночь же не допустит, чтобы мы пострадали? – спрашиваю я.

– Мне все еще кажется странным, что ты думаешь, будто это разумное существо.

Высунувшись на пару сантиметров, я гляжу на раскинувшийся под нами детский рай:

– Как ты думаешь, эти места создаются только нашим разумом? – Это могло быть правдой для поляны в лесу, Венеции, Парижа, но я никогда не увлекалась бассейнами с шариками или космическими кораблями НАСА.

Страт смотрит наверх.

– О, ничего себе. Иди сюда. Ложись.

Я осторожно переворачиваюсь на спину. Мы оказываемся плечом к плечу, локоть к локтю, бедро к бедру, наши спины прижимаются к мягкому изгибу прозрачной перегородки.

И вместе смотрим в туманную темноту.

Костяшки его пальцев проводят по моим. Я колеблюсь. Я знаю, что должна отстраниться – сохранить дистанцию, которую я заставляю себя держать, – но вместо этого я вкладываю свою руку в его.

И опять все становится словно в тумане, и я просто хочу ощущать каждый сантиметр его ладони на своей. Я отчаянно хочу еще большей близости, но не могу понять, как это возможно.

– Готова отправиться в открытый космос, Ария Ленделл?

Он улыбается так, словно это лучший момент в его жизни. Он счастлив. Я это сделала.

Эйфория от щекотки проходит, оставив после себя сладкое ощущение. Страт поворачивается ко мне, и я чувствую тягучую нежность, глубокую и нарастающую с каждой секундой.

Это нежность к нему.

И эта полночь – не шампанское в Париже и не медленные поцелуи на гондоле в Венеции. Это не вальс на вечере выпускников и не полет на воздушном шаре над туманными каньонами. Этого точно не было в моих пожеланиях к моей эпической истории любви, я бы никогда не совершила это веселое восхождение с шариками-ракетой-щекоткой с Кади и не заставила бы моих Барби повторить этот сценарий.

Но теперь это моя любимая полночь.