Когда мы подъезжаем к смотровой площадке на гребне холма над озером Талланох, на землю падают последние лучи дневного света.

Отсюда открывается потрясающий вид – кажется, будто мы на вершине Калифорнии. Сколько я себя помню, на этом месте всегда устанавливали грандиозные художественные инсталляции, но гигантские качели были моими любимыми. Высокая красная рама, металлический молоток изгибается дугой, как лента Мебиуса. Они в два раза больше обычных качелей, а на сиденье с удобством могут разместиться три человека. Или шесть, как мы сделали однажды летним вечером в восьмом классе.

Страт закатывает рукава свитера до локтей.

– Что мы ищем?

Я обхожу качели.

– Я не знаю. Я не видела никаких воспоминаний о нас в этом месте.

– Дин и Холлис, похоже, думают, что мы часто бывали здесь, но нет, мне это место тоже ни о чем не напоминает.

Я подхожу к крутому обрыву. Внизу я вижу бледный изгиб единственного песчаного пляжа на озере. Там ежегодно проводится летний фестиваль Риджкрофта, и это популярное место для проведения брачных церемоний. Должно быть, именно туда мы спускались на вечеринку у костра, о которой говорила Холлис.

Мы со Стратом устраиваемся бок о бок на качелях. Мои ступни едва касаются земли, но ноги Страта достаточно длинные, чтобы он мог отталкиваться, и мы раскачиваемся.

Он смотрит вниз.

– Прости за моего отца.

– Тебе не нужно извиняться. У меня тоже семейные проблемы. – Некоторое время мы качаемся в тишине. – С ним ведь все будет в порядке? Он кажется таким грустным.

– Думаю, он продолжит в том же духе. Я не помню, чтобы он вел себя как-то иначе.

– И это ты заботишься о нем, а не наоборот.

Он кивает.

– Я должен это делать.

– Ты не должен этого делать, – тихо говорю я. – Но это говорит о том, какой ты.

– Любой бы так поступил. – Он пожимает плечами.

– Не думаю. – Меня снова охватывает чувство вины. Если бы Кади ушла – я совсем не уверена, что стала бы поддерживать свою семью, готовить, убирать и помогать платить за квартиру. Я едва могу смотреть на Кади, когда прихожу в больницу.

– Моя мама попросила меня помочь. – Он достает из кармана бумажник. Его рука немного дрожит, когда он протягивает мне сложенный вчетверо листок бумаги. – Это ксерокопия, так что не бойся ее помять.

Я разворачиваю бумагу.

– Она оставила это в моей комнате, написав на конверте, чтобы я открыл его, когда мне исполнится тринадцать. Я открыл, когда мне было одиннадцать.

– Одиннадцать? О, Страт.

– Она знала, что отцу будет тяжело, но я не думаю, что она понимала, насколько.

Он был подавлен. Потерял работу. Не ел. Все время спал. Моя бабушка помогла нам пережить бóльшую часть этих лет, присылала деньги, а затем появлялась дважды в год, и каждый ее визит заканчивался тем, что она читала ему нотации, что он просто должен взять себя в руки. Вместо этого он погружался в свое горе еще глубже и плакал целыми днями. Я ненавидел ее визиты. После того как она уезжала, ему становилось намного хуже.

– Он никогда не думал о том, чтобы провести удаление? – осторожно спрашиваю я.

– Никогда. Он хотел запомнить о ней все.

Я касаюсь слов, которые оставила ему его мать, потрясенная тем, что он доверяет мне это. И я не могу перестать удивляться, что она вообще оставила это письмо. Что-то в этом кажется… неправильным. Пообещай мне, что позаботишься о нем. Это то, что она должна была сказать своему мужу. Но не сыну.

– Я устроил отца на работу в школу Святого Свитуна, – продолжает Страт. – Составил резюме и убедительное сопроводительное письмо с душещипательной историей и отнес его в офис. Вот почему я хожу туда. Бесплатное обучение для детей сотрудников.

– А что он преподает?

– Он не преподает. Он уборщик. – В его словах слышится лишь легкий намек на вызов, как будто он привык к тому, что люди осуждают его за это.

Ох. Я не могу себе представить, как трудно быть сыном уборщика в частной школе, но Страт максимально преуспел в преодолении всех сложностей и стал популярным и всеми любимым. Это его обаяние – интересно, насколько Страт обладал им изначально и насколько ему пришлось развить его, чтобы выжить?

Мою грудь распирает от того, как сильно я восхищаюсь им за готовность справляться с самыми трудными вещами. Хотела бы я быть такой.

Я аккуратно складываю записку и возвращаю ее Страту. Мне кажется жестоким, что его мама взвалила на него такую ответственность. В письме есть и другие, более приятные вещи, и ясно, что она обожала его. Я напоминаю себе, что она была больна. Просто ближе к концу она, возможно, принимала не лучшие решения.

– Страт… Я знаю, у нее были добрые намерения, но тебе не кажется, что просить об этом ребенка в тринадцать лет было немного чересчур?

– Все в порядке. Правда, – говорит он. – Мне нравится быть таким, каким я нужен людям.

А как насчет того, какими они нужны тебе? Я чуть не спрашиваю.

А какой я нужна ему?

Он засовывает письмо обратно в кармашек для фотографий в своем бумажнике. Затем он сжимает мою руку, лежащую на колене, своей. Вздыхает.

– Что ж, если ничего не появляется, нам лучше уехать, пока не стемнело окончательно.

Я киваю, соскальзывая с сиденья. Когда я хватаюсь за красный поручень, мое кольцо звякает о полый металл. Я хватаю его за руку.

– Страт – смотри!

На металле выцарапаны буквы: АЛ + СМ, обрамленные сердцем и стрелой купидона. На красной краске вырезаны сотни инициалов – так странно, что мое кольцо попало именно на эти.

– Как ты думаешь, это наши? – спрашиваю я, пробегая пальцами по буквам.

Поразительно, что несколько месяцев назад мы были здесь вместе. Что мы написали это, а я ничего об этом не помню.

Мой палец задерживается на буквах. Воспоминание будто витает в воздухе, но я никак не могу его поймать.

Мы обходим качели еще раз, но больше не находим никаких зацепок и воспоминания не появляются. На обратном пути Страт включает фонарик на телефоне, чтобы мы не споткнулись о кочку или не угодили в яму.

Он провожает меня до дверцы моей машины. Я думала, что уже начинаю привыкать к ощущению близости с ним, но когда он смотрит на меня, чтобы пожелать спокойной ночи, я снова дрожу от приятного ощущения.

– Воспоминания кажутся такими реальными, когда они приходят, правда? – спрашивает он. – Был такой случай, когда мы рано утром поехали в Санта-Крус, чтобы встретить рассвет, а потом я повез тебя за кофе, но мы… – Он тихонько кашляет. – Мы так и не добрались до кофейни. – Его карие глаза темнеют, и он смотрит на меня так пристально, что у меня подкашиваются ноги. – Я не мог отвести от тебя глаз, Ария.

Я сглатываю. Становится все труднее отделять чувства «до» от тех, что пульсируют во мне сейчас. Эмоции так похожи, словно мы идем тем же путем и нам суждено проходить именно эту историю. Остается только надеяться, что в этот раз все закончится иначе.

– Ария? У меня завтра конкурс пианистов. Мне бы очень хотелось, чтобы ты пришла.

Я киваю. Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась.

– Просто скажи, куда приехать.