Дом, стоящий передо мной на заросшем сорняками участке, совсем не похож на тот, где жил бы парень, чья семья может позволить себе обучение в частной школе.

Я стою на подъездной дорожке и еще раз проверяю адрес. Из комнаты доносится фортепианная музыка, и я уверена, что слышала эту песню в исполнении Страта раньше, так что я, очевидно, на месте.

Я решаю написать ему, на всякий случай.

Я здесь. Как мне кажется.

Минуту спустя дверь со скрипом открывается, и появляется Страт. Идеально взъерошенные волосы и накрахмаленная белая рубашка. Он распахивает дверь и прислоняется к косяку, по-видимому, не осознавая разницы между тем, как выглядит он – дорого, – и этот дом – нет.

Или, может быть, он совсем это не осознает. Я замечаю, что на его лице проступает не свойственная ему нервозность.

– Как долго ты планировала простоять на моей подъездной дорожке? – поддразнивает меня Страт, уголки его губ приподнимаются в усмешке.

– О, еще минут пятнадцать-двадцать, не больше. Продолжай, чем бы ты там ни занимался.

Он смеется, затем жестом приглашает меня войти. Переступая порог, я словно попадаю в темную, затхлую пещеру. Здесь чисто, но все как-то потрепано, что подтверждает мои подозрения. Обшарпанный универсал, отклоненная кредитка в пиццерии …

Внутри – продавленный кожаный диван с трещинами по швам и журнальные столики как будто из комиссионного магазина, однако больше всего места в гостиной занимает кабинетный рояль – гладкий, черный и новый.

– Я не люблю заниматься, когда папа дома, а ты пришла немного раньше. Ничего, если я поиграю еще минут десять?

– Конечно, – говорю я. Я осторожно опускаюсь на черный кожаный диван. Он такой старый, что его морщины уже покрылись своими морщинами. – Что это за гигантский модный рояль? – спрашиваю я, пока он роется в стопке нот.

– Имеешь в виду, почему в моем доме все такое обшарпанное, за исключением него?

Я открываю рот, как рыба, но он решает пощадить меня.

– Все в порядке. Ты помнишь о моей потрясающе красивой бабушке, о которой я тебе рассказывал? Ее зовут Аннет Мэдиган, и она в некотором роде важная персона в мире классической музыки. Она виолончелистка Чикагского симфонического оркестра. Она отреклась от моего отца, а значит, и от дома. Но не от меня, поэтому у меня были очень дорогие уроки игры на фортепиано с четырехлетнего возраста. И этот рояль.

Он садится на скамейку.

– И школа, – заключаю я.

– Нет, – бормочет Страт. – Она не платит за мое обучение.

Прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще, он нажимает ногой на блестящую медную педаль и кладет пальцы на клавиши. Раздается сложный аккорд, похожий на звуки церковного органа.

Я наблюдаю, как он репетирует. Слышу, как он проигрывает сложную часть – два, три, четыре раза подряд. Потом музыка резко обрывается и наступает тишина. В конце концов Страт плавно исполняет этот фрагмент, признавая победу лишь легким, деловитым кивком. Но скоро застревает на другом отрывке на следующей странице. Он повторяет блок более десяти раз, специально медленно проигрывая каждый аккорд. Затем начинает сначала.

Странно – он, кажется, совсем не расстраивается. Его взгляд похож на луч лазера, и меня тут будто вообще нет.

Пользуясь возможностью, я оглядываю комнату. Бывала ли я здесь раньше? Я перебираю моменты в памяти, но ничего не нахожу.

Закончив играть, Страт аккуратно закрывает крышку.

– Как часто ты играешь?

Он пожимает плечами.

– Если честно, я не считаю.

– Но ведь это тысячи часов?

– Наверное.

– И так всегда? Ты сталкиваешься с этими препятствиями, но продолжаешь ломать их, пока не прорвешься?

– Всегда. – Он говорит об этом почти весело. Это странно.

– Тебе, наверное, следует знать… Я серийный слабак, – признаю я.

Он приподнимает бровь.

– Что это значит?

– Ну, знаешь, когда твои родители водят тебя по разным кружкам и клубам, чтобы посмотреть, что тебе может быть интересно. Я нигде не продержалась больше месяца.

– Иди сюда, – говорит Страт, похлопывая по скамейке. – Фортепиано было одним из занятий, которые ты бросила?

– Да. – Я не говорю ему, что мне нравилось думать об игре на фортепиано перед моим самым первым уроком: предвкушение, я представляла, что у меня сразу все получится, фантазии о том, как я в длинном черном платье буду красиво играть перед аудиторией, полной людей. Затем начался урок, и это было нелегко. Мне казалось, что я ужимаюсь на пару сантиметров каждый раз, когда беру неправильную ноту.

Страт берет мои пальцы и кладет их на прохладные, гладкие клавиши.

– Это моя любимая нота, – говорит он, надавливая на безымянный палец моей правой руки. – Из-за этого маленького скола вот здесь. – Он проводит ногтем большого пальца по зазубренному краю на конце клавиши.

Я сглатываю, ощущая тепло его тела, его ладонь на моей.

Страт показывает мне простую смешную песенку «Три слепые мышки». Когда руки лежат на десяти клавишах и их не нужно двигать.

Я пробую. И у меня ничего не получается. Я уже готова сдаться, но не хочу, чтобы он думал обо мне плохо. Мои щеки вспыхивают. Я притворяюсь, что смеюсь каждый раз, когда у меня что-то не получается, но на самом деле чувствую себя ужасно.

На это уходит около двадцати попыток, но в конце концов я с трудом справляюсь.

– Вот видишь? Ты только что сыграла целую песню.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

– Отлично. Теперь можно уйти?

Он смеется.

– Конечно. Но, эй, разве тебе не было приятно поработать над этим?

Я закатываю глаза.

– Может быть, совсем немного.

– Не обязательно все должно быть идеально, – говорит он. – На самом деле, когда я выступаю на концертах или соревнованиях, я всегда совершаю одну преднамеренную ошибку.

– Правда? Зачем?

Он пожимает плечами.

– Недостатки – это интересно.

– Есть разница между намеренно совершенной ошибкой и полным провалом в чем-то, – говорю я.

Я опускаю взгляд, тыкая в клавиши.

– Тебе тяжело ходить к сестре, да?

Я делаю паузу.

– Очень.

– Но ты не перестаешь это делать.

Он прав. Ее я не бросила. Я снова нажимаю на ноты «Трех слепых мышек», медленно и зажато.

– Знаешь, – говорю я, – на самом деле было одно занятие, которое мне понравилось, – балет. – Я вспоминаю плакат с Айеми Онуки на моей стене и пачки, на изготовление которых я потратила много часов. Я до сих пор заставляю маму покупать нам билеты на «Щелкунчика» каждый декабрь. – Когда я была маленькой, я несколько лет занималась им.

– Почему перестала?

Я пожимаю плечами.

– Кади больше не хотела туда ходить.

– Дай-ка я угадаю. Это опять тема близнецов?

– Да. На первом курсе я подумывала о том, чтобы возобновить занятия, но это не вписывалось в расписание занятий волейболом.

– Ария, ты не состоишь в университетской волейбольной команде.

Я опускаю взгляд.

– Я знаю. Но Кади не стала бы играть, если бы меня не было на трибунах.

Он хмурится:

– Ты серьезно?

За окном раздается гул автомобильного двигателя, переходящий в рев, когда машина сворачивает на подъездную дорожку.

Страт бледнеет и проверяет свой телефон.

– Пошли, – говорит он, поднимая со скамейки. Когда мы проходим мимо входной двери, звякают ключи, и Страт практически толкает меня вверх по лестнице. – Моя комната справа, – шипит он.

Он, похоже, не хочет, чтобы я видела пришедшего.

Или не хочет, чтобы этот человек видел меня.

Он толкает меня в комнату и закрывает дверь как раз в тот момент, когда открывается входная на первом этаже.

– Прости, это мой папа. Ты подождешь несколько минут, пока я с ним пообщаюсь? – В его глазах мольба и нежность. Извинение и вопрос одновременно. Он словно говорит: помоги мне.

– Конечно, – говорю я.

Плечи Страта немного расслабляются.

– Спасибо. – Секунду мне кажется, что он наклонится и поцелует меня в лоб. Странное чувство, как будто он делал это раньше.

Затем он выскальзывает за дверь, оставляя меня одну в комнате. Я чувствую себя неловко в чужом пространстве.

Проходит два удара сердца, прежде чем я осознаю: это не та спальня, которую я видела в своих воспоминаниях.

Прежде всего, она меньше, может быть, на треть, по сравнению с тем просторным, светлым помещением. Обои потемнели, а на потолке появились ржавые пятна.

Дверца его шкафа открыта, и внутри аккуратно развешана школьная форма Святого Свитуна: белые рубашки на верхнем уровне, серые брюки на нижнем.

Здесь есть кое-что из того, что ожидаешь увидеть в комнате ученика частной школы. Полка, заставленная дорогим парфюмом и средствами для волос. Блестящий ноутбук, но рядом с сенсорной панелью наклеен штрих-код. Значит, его выдали в школе. На полу стоит корзина с кремами для обуви и щетками, а к стене прислонена гладильная доска. Он сам чистит обувь и гладит одежду. Хочет не отставать от одноклассников? У меня щемит сердце, когда я думаю о том, чтó ему приходилось делать, чтобы создать впечатление, что он вписывается в общество, в то время как у его одноклассников наверняка есть домработницы.

Мое внимание привлекает полка у окна. Я подхожу ближе, чтобы получше разглядеть, что на ней стоит. Игрушки, но странные. Трехрукая фигурка из «Звездных войн». Игрушечная коллекционная машинка, совсем без краски, только молочно-белый пластик и грубое железо.

Недостатки – это интересно, – сказал он.

Я трогаю двойную монетку в кармане.

Мое внимание привлекает движение за окном. Его отец плетется к потертой садовой скамейке из посеревшего и потрескавшегося дерева.

Он – пожилая и усталая версия Страта. Они оба высокие и стройные, но худоба его отца кажется нездоровой. На нем форма из темно-синей ткани, на нагрудном кармане значок, который я отсюда не могу разобрать. Может быть, он механик или сантехник? Но на его руках нет черных пятен.

Он крутит золотое кольцо на безымянном пальце левой руки, и я вспоминаю слова Страта о том, что его отец тяжело переживает годовщину смерти его мамы. Мое сердце подскакивает к горлу. На этой скамейке они обычно сидели вместе?

Скрипит входная дверь. Страт, все еще в пиджаке от формы Святого Свитуна и не вписывающийся в обстановку, опускается на скамейку, оставляя свободным пространство посередине.

Его отец пытается улыбнуться, но его улыбка такая усталая и жалкая, что на нее больно смотреть. Он похлопывает Страта по колену, а затем встает с большим трудом, хотя на вид ему всего сорок с небольшим.

Страт еще какое-то время сидит на скамейке. Он смотрит в сторону, его челюсть сжата, как будто он пытается не заплакать.

Мне щемит сердце.

Я оглядываю странную, незнакомую комнату, в которую, как я начинаю подозревать, он никогда не приводил меня, когда мы были парой. Во всех моих воспоминаниях он всегда был счастливым и обаятельным. И я знаю, что прежняя Ария была бы счастлива никогда не заглядывать за этот фасад. Но Страт, которого я знаю теперь, – это реальный человек, а не глухая стена, на которую я могу спроецировать принца своей мечты.

– Прости, что я так долго, – говорит Страт. – Если я не приготовлю папе что-нибудь поесть, он вообще не будет есть.

– Все в порядке. Я нашла твою полку с игрушками, – говорю я, пытаясь разрядить обстановку. – Мне стоит беспокоиться?

Это вызывает у него улыбку.

– Мне нравится коллекционировать игрушки с производственными дефектами.

Я лезу в карман.

– Тогда тебе может понравиться вот это, – говорю я, кладя двойную монету ему на ладонь.

– О, ничего себе, – говорит он, рассматривая ее. – Немного неестественно, да? Как яйцо с двумя желтками.

– Это наша с Кади монетка. Мы нашли ее на пляже и с тех пор по очереди носим как талисман на удачу.

– Мне это нравится. – Он кладет монетку обратно мне на ладонь и сжимает ее моими пальцами. – Более значимо, чем мой трехногий Шрек.

– Да. Страт? Сейчас подходящий момент сказать тебе, что это не та спальня, которую я видела в своих воспоминаниях?

Он замирает.

– Серьезно?

– Да.

Он окидывает взглядом свою комнату.

– Боже. Если бы я знал, я бы не притащил тебя сюда. – Он проводит рукой по лицу. – Но ты сказала, что видела постер «Слайдкик».

– Это был тот же самый плакат. Но комната была… побольше.

– То есть огромная.

– Да. Встроенные книжные полки. Два эркерных окна. Бледно-голубое покрывало на кровати.

Страт опускается на кровать.

– Я должен был догадаться. Скорее всего, это была комната Мика. Он при деньгах, если ты еще не догадалась. В отличие от меня. – Он указывает на плакат у себя на стене. – Отец Мика – солист «Слайдкик».

Я изумленно открываю рот.

– Серьезно?

– Да. И он один из самых небогатых учеников в школе. Если бы я сказал тебе, кто еще учится в Свитуне, мне пришлось бы тебя убить.

– Пожалуйста, не говори мне.

Ух ты. «Слайдкик». Сейчас они очень популярны. Отец Мика, должно быть, Брюс, старший из двух фронтменов, потому что самый молодой участник всего на несколько лет старше меня. Лео Стерлинг. Я знаю о нем из-за его загадочной и эпичной истории любви.

Я осторожно сажусь рядом со Стратом на край его кровати.

– Страт… Не думаю, что ты приводил меня сюда раньше. Или рассказывал мне о своих маме или отце. – Что-то проясняется в моей голове. Это кажется важным, но я не могу до кона это понять. – Мне кажется, что я не знала тебя раньше по-настоящему.

Мы молчим.

– Теперь я тебя знаю? – спрашиваю я тихим голосом.

Его взгляд прикован ко мне.

– Да, – твердо говорит он. – Да, Ария.

– Просто… кое-что не дает мне покоя. Во флешбэках, которые у меня были, ты никогда не ездил на своем универсале. Ты был на шикарном красном кабриолете с откидным верхом.

Он хмурится:

– Похоже на тачку с откидным верхом Мика.

Я будто хожу по минному полю, и не знаю почему. Что-то не сходится.

– Я уверена, ты сказал, что она твоя.

– Правда? – Он хмурится в искреннем замешательстве, пытаясь понять действия своего прежнего «я». – Ты думаешь, я позаимствовал ее, чтобы произвести на тебя впечатление? – Его плечи поникают. – Честно говоря, я мог такое сделать.

Я сглатываю.

– Страт, если бы я узнала об этом раньше… как ты думаешь, может быть, именно поэтому я тебя стерла?

Он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

– Черт. Это вполне вероятно. – Страт оглядывает свою комнату. – Значит, шансы на то, что какие-то воспоминания вернутся здесь, довольно малы, да?

– Да. – Я вздыхаю. – Все еще так много пробелов. И по-прежнему ничего, что могло бы подсказать, почему мы решили стереть друг друга.

– Есть ли еще какое-то место, которое мы могли бы проверить? Что еще ты видела?

– Несколько воспоминаний поменьше, но я не смогла понять, где мы были.

Страт на мгновение замолкает, затем выпрямляется:

– Подожди, а как насчет того, о чем говорил Дин? Качели на гребне холма? Он сказал, что мы часто бывали там, верно?

– Он, должно быть, говорил об арт-инсталляции. Гигантские красные качели с видом на озеро Талланох.

– Когда, если не сейчас, – говорит Страт, вставая, и я вижу, что ему не терпится убраться отсюда.

Я в последний раз оглядываю его спальню и выхожу вслед за ним.