Два часа спустя солнце нещадно жалит меня и моих одноклассников, когда мы подходим к белой стартовой линии на беговых дорожках стадиона. В воздухе раздается резкий свисток тренера Капура, и за секунды мои одноклассники опережают меня на несколько метров.

К концу первого круга я так сильно отстаю, что мне становится стыдно, но я должна продолжать. Мои щеки горят от усилий и позора. Это официально день в аду.

Позади меня раздается ритмичный стук шагов. Тахира уже на втором круге? Она самая быстрая в нашем классе. Но ее флуоресцентно-желтые кроссовки обычно стучат потише.

Я немного сдвигаюсь вправо, чтобы пропустить бегуна.

Но вместо того, чтобы проскочить мимо, он замедляется, как будто хочет подстроиться под мой темп.

– Привет.

Я чуть не спотыкаюсь при звуке этого голоса. Его голоса.

– Страт?! Что ты здесь делаешь?

– Не останавливайся – продолжай бежать. Решил немного пробежаться с тобой, – говорит он, как будто в этом нет ничего особенного, как будто он не пропускает какое-нибудь занятие вроде катехизиса для молодых мужчин, или средневековой католической архитектуры, или что там еще изучают в частных школах. Словно ему не надо ехать сорок пять минут досюда.

Он одет в спортивную форму школы Святого Свитуна, на его длинных ногах играют рельефные мышцы, каких вроде как не должно быть у пианиста.

– Не могу поверить, что ты здесь, – говорю я.

Я начинаю таять. Это что-то вроде… рыцарского поступка.

– Поговорим позже. А сейчас дыши, – говорит Страт.

Он ставит ноги вровень с моими тяжелыми шагами.

Страт шепчет что-то ободряющее, и мы чуть ускоряемся.

– Я чувствую себя умирающей коровой, – говорю я, воздух со свистом вырывается из моего пересохшего горла.

– Уже полпути, – кричит Страт.

В какой-то момент мои шаги замедляются. Я рискую превратить «бег» в шаг – честно говоря, разница между ними микроскопическая, – но его рука ложится мне на поясницу. Я так пугаюсь при мысли о том, что он почувствует мой пот, что испытываю неожиданный прилив энергии и пересекаю финишную черту в темпе, который кажется вполне приличной имитацией бега.

У меня колет в боку и мне хочется умереть, я задыхаюсь, дрожу и обливаюсь потом, но это самая романтичная вещь, которую кто-либо делал для меня в жизни.

Тренер Капур подбегает к нам.

– Какого… – Он прикусывает язык, едва не сорвавшись. – Простите, но кто вы такой?

Страт хватает меня за руку, притягивая к себе. На секунду мне кажется, что он собирается обхватить мое лицо руками и поцеловать меня. Это просто еще один отголосок того, что он сделал бы раньше, или он действительно хотел сделать это сейчас?

Он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, словно точно знает, о чем я думаю. Но вместо того чтобы притянуть меня к себе для головокружительного поцелуя, он сжимает мою руку.

– Мне пора возвращаться в школу. Увидимся в полночь, – говорит он и убегает в сторону раздевалок.

Тренер Капур поднимается на цыпочки, явно борясь с самим собой. Он хочет догнать Страта и задержать его, но не может оставить нас на произвол судьбы.

– Я мог бы поймать его, – бормочет он себе под нос. – Я второй по скорости бегун в штате.

– Тренер Капур? Я бежала всю милю, – говорю я, держа руки на ноющием боку.

Он едва слышит мои слова – он все еще смотрит вслед Страту.

– А? Да. Похоже на то. Похоже, мне придется поставить тебе зачет.

Страт оборачивается у двери в раздевалку, на нем яркая, ослепительно белая футболка. Он машет мне.

Я поднимаю руку и машу в ответ, не в силах сдержать улыбку, расцветающую на моем лице.

Я переодеваюсь и, как в тумане, иду на урок анатомии. Иногда эти рывки в прошлое потрясают меня. Кажется, что наши прошлые отношения отличались от тех, какие у нас сейчас. Как мог парень, который сегодня приехал специально, чтобы помочь мне пробежать милю, причинить мне боль тогда?

Я не ожидала, что после утреннего на меня так скоро нахлынет еще одно воспоминание, но, когда Девин Робертс из волейбольной команды Кади, сидя передо мной на уроке анатомии, собирает волосы в беспорядочный пучок, запах ее яблочного шампуня оживляет еще одну сцену из прошлого.

В этом фрагменте двадцать четыре человека сидят в гостиной Девин Робертс кто на чем: на большом диване, на двухместном – местечке для влюбленных, – на кресле папасан, на подушках на полу. На двадцати четырех лицах отражается голубой свет, льющийся от экрана чудовищно огромного телевизора.

Теоретически мы смотрим фильм, но в затемненной комнате параллельно происходит так много перешептываний и разговоров, что я сомневаюсь, что кто-нибудь смог бы рассказать его сюжет.

Я бы и сама не смогла. Страт нашел нам уютное местечко на полу между диванчиком и шезлонгом, прислонился к стене и похлопал по пространству между своими длинными-предлинными ногами. Теперь я чувствую биение его сердца у себя за спиной так же четко, как и своего, и тепло, исходящее от его груди, завораживает меня. Он проводит пальцами вверх и вниз по самой нежной части моей руки, и мои мысли рассеиваются.

В ответ я рисую крошечные круги на внутренней стороне его колена. Я думаю, ему это нравится, потому что другую ногу он время от времени переставляет, сгибает и разгибает ее – пол явно не самое удобное место, – но эту он держит неподвижно.

Моя голова – в идеальном положении: лежит на его левом плече. Мой висок касается его подбородка, и время от времени он шепчет вопросы мне на ухо.

Он стал моей зависимостью. Я никогда не думала, что буду одной из тех, кто тайком сбегает из дома или лжет своим родителям, но в час ночи я отключаю датчик сигнализации, выскальзываю во двор и крадусь на парковку, чтобы сходить в кафе или просто посидеть в машине и поговорить. Или не поговорить.

На прошлой неделе я пропустила три урока, чтобы встретиться с ним на кофе. Мои оценки стремительно падают. Я никогда особо не беспокоилась по поводу контрольных и тестов, но сейчас я так оторвана от этого мира, как будто меня уже исключили.

– Полиция нравов! – кричит кто-то, вероятно, Брок Уилсон, и луч фонарика от телефона падает на нас. Я морщусь от яркого света, и Страт прикрывает мне глаза рукой.

Меня охватывает смущение. Я начинаю двигаться, хотя меньше всего на свете хочу потерять связь с сердцебиением за спиной.

Страт останавливает меня легким прикосновением.

– Оставайся на месте. Не дай им победить.

Наши взгляды встречаются, и мир вокруг нас исчезает. Страт касается моего носа, а затем целует меня.

– Боже мой, прекратите! – стонет Эшли Р., и тут кто-то начинает швырять в нас попкорном.

– Тебя это беспокоит? Мне остановиться? – бормочет Страт. – Я перестану, если хочешь.

– Я точно не хочу, чтобы ты останавливался. – Это то, чего я ждала всю свою жизнь. И если я этим горжусь, ну и что с того. В прошлом году мне пришлось наблюдать, как Эллиот Саксман засовывал язык в глотку Эшли Р. в кафетерии после их четвертого бурного расставания-примирения.

– Все заткнитесь и смотрите фильм, – говорит Тахира Уоткинс из кресла папасан. Она наклоняется, чтобы передать нам миску с крендельками. – Не обращайте внимания на этих варваров. По-моему, вы действительно милая пара.

Я стараюсь следовать ее совету, но ловлю себя на том, что жалею, что мы здесь. Я всегда держалась в стороне от группы друзей Кади, хотя она и настаивает, что я ее неотъемлемая часть. Но еще никогда не было так ясно: мое членство в этом клубе полностью зависит от того, буду ли я держаться за нее и достаточно тихой, чтобы меня можно было игнорировать. Тенью, которая следует за Кади повсюду и не привлекает к себе слишком много внимания. Теперь, когда я привлекаю к себе внимание, они понимают, что совсем не знают меня. И, возможно, я не знаю их.

В этот момент я вдруг понимаю: я без понятия, где Кади. Минуту назад она сидела на диване, но теперь ее место пустует.

– Я сейчас вернусь, – говорю я, выпутываясь из объятий Страта.

Я обыскиваю кухню, стучу в дверь ванной и прерываю глубокую философскую дискуссию между двумя бейсболистами, курящими на заднем крыльце.

Я возвращаюсь в дом через кухню и вижу, как Девин готовит себе новый напиток. На ней волейбольная майка и пушистые пижамные штаны.

– Эй! – Она улыбается мне. – Хочешь освежиться? Виски с колой, да? А что любит пить твой парень? У нас есть водка, пиво и даже изысканное вино в тетрапаке.

Я рассматриваю варианты. Понятия не имею, что бы он предпочел.

– О… Э-э… тоже виски с колой, я думаю.

– Милое платье. Сколько времени у тебя уходит на то, чтобы сшить такое?

Я начинаю отвечать, но почти сразу ее глаза стекленеют. Я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы она была Ариссой из моего художественного класса. Арисса погладила бы ткань кончиками пальцев, ловкими движениями проверяя швы. Она бы поняла, как сложно было выполнить французские швы, она знала, сколько раз мне приходилось останавливаться, чтобы разгладить их, и она бы с сочувствием выслушала мои рассказы о том, как у меня на катушках заканчивались нитки прямо на середине подола.

Я замолкаю и выдаю Девин фальшивый, неловкий смешок.

– Думаю, в среднем три-четыре недели. – Я опускаю взгляд на свои два бокала. – Я отнесу это Страту.

– Он действительно классный, и, кажется, ты ему правда нравишься. Я рада за тебя, детка.

– Спасибо.

– Чем он увлекается? Что он собирается изучать в следующем году?

Я открываю рот, затем закрываю его. Я замолкаю. Не потому, что забыла, а потому, что я не знаю. Он играет на пианино, но разве в колледже учатся этому?

– Я не знаю. Он еще не решил, – говорю я.

Девин хмурится.

– Это круто. А какие школы он рассматривает?

Я сглатываю.

– Мы, э-э, не очень-то много разговариваем, – говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно и многозначительно.

Девин протягивает свой бокал, чтобы чокнуться со мной, смеясь.

– Что ж, не могу осуждать тебя за это.

Я пользуюсь возможностью, чтобы уйти, но, вернувшись в гостиную, останавливаюсь у стены, наблюдая, как Страт оживленно разговаривает с Тахирой и в голубом свете телевизора отражаются его массивные часы. Я могу дать ответы на все вопросы Девин, если бы речь шла обо мне. А о нем – нет. Надежды, страхи, мечты.

Я сжимаю свой бокал и смотрю на парня, которого целовала десятки раз, и понимаю, что совсем не знаю его.