Я еще не успела открыть глаза, как почувствовала движение: легкое покачивание, словно я танцую на волнах посреди океана.

Я почти снова засыпаю, когда до меня доносится голос Страта, зовущего меня по имени, мягко и неуверенно. Я чувствую осторожное прикосновение к своему плечу, так будят человека, которого не очень хорошо знают. Думаю, именно таким человеком я и являюсь для него сейчас. Даже если раньше было по-другому.

Вся эта ситуация – сплошное недоразумение.

Когда я наконец приподнимаюсь, покачивание переходит в легкий крен.

Мы в узкой лодке, похожей на каноэ, но длиннее. Страт сидит рядом со мной на мягком сиденье.

– Хотел дать тебе поспать, – говорит он, – но мне стало немного не по себе.

Он сегодня без своего обычного блейзера, а рукава его накрахмаленной белой рубашки закатаны до предплечий.

Лодка покачивается на гладкой, черной как ночь воде, но побережья нет. Вместо этого вода плещется о фундаменты высоких каменных зданий, возвышающихся по обе стороны от нас. Канал.

Я сажусь прямо.

– Страт? Мы в… Венеции?

Восторг слишком силен, чтобы его можно было сдержать, он словно ярко-розовая волна радости. Я люблю Венецию – или, я думаю, саму идею о ней. Я никогда там не была.

– Похоже на то, – говорит Страт. – Но почему мы не двигаемся? Разве на лодках в Венеции не должно быть парней с палками?

В тот момент, когда он произносит эти слова, лодку слегка встряхивает.

Наши изумленные взгляды встречаются, и мы оба хватаемся за части лодки, чтобы не упасть, когда она резко набирает ход. Я оглядываюсь, но ни мотора, ни человека в полосатой рубашке на корме нет. Будто ею управляет призрачный гондольер. Из меня вырывается радостный смех. Мы плывем по Венеции.

Страт вздергивает подбородок.

– О, послушай, – шепчет Страт.

Музыка.

Его пальцы на бедре настукивают мелодию.

– Ты знаешь этот мотив? – шепчу я, будто слова могут разрушить волшебство нашей ночи.

– Монтеверди, кажется. Или Кавалли.

Я пристально смотрю на него. Это всегда заводит меня – эти фортепианные штучки.

– Знаешь, это как бы… здесь все слишком идеально, – говорит Страт.

– Ничто не может быть слишком идеальным.

– Где же недостатки? Сколы на каменных стенах, оставшиеся после сражений, имена влюбленных, вырезанные на дверях, окна, разбитые детьми, и тому подобное. Жизнь.

– Мы и наши недостатки, – говорю я, качая головой.

– Я давно хотел тебя спросить, – говорит он. – Там, на вечере выпускников… Где ты научилась так хорошо танцевать вальс?

Я краснею.

– О, раньше я заставляла Кади практиковаться со мной во всевозможных странных вещах.

– В каких еще? – Его левая бровь удивленно приподнимается.

– Все начиналось стандартно: свадьбы между нашими мягкими игрушками, мыльные оперы с русалками у бассейна, и еще мы представляли, что наша площадка на заднем дворе – это «Титаник».

Я не расскажу ему, как заставляла ее обнимать меня, пока я притворялась, что умираю, потому что умереть в объятиях любви всей твоей жизни – это самое романтичное событие.

– Однажды мы даже играли в венецианские гондолы, – говорю я. – Мы перевернули мамин шкаф в поисках полосатых рубашек, затем посадили Барби и Кена на край дивана, а одна из нас встала на подлокотник, изображая гондольера. – Я вздыхаю. – В те дни Барби и Кен неприлично много целовались.

Страт смеется. Его глаза блестят в древнем венецианском лунном свете, и я внезапно чувствую смущение.

– Прости. Я была тогда безнадежным романтиком.

– Или, может быть, у тебя просто потрясающее воображение.

Легкое приятное чувство тлеет во мне, как уголек.

Фантазии хороши, пока они не увели тебя слишком далеко. Я думаю о Дине, о том, насколько он вчера вечером в пиццерии отличался от того, каким я его себе представляла. Я так часто мечтала о нем, что в итоге создала в своем воображении версию Дина, которого на самом деле не существовало.

Делаю ли я то же самое со Стратом?

– Я хочу узнать о тебе больше, – выпаливаю я.

Страт приподнимает бровь.

– Что, например? Мой любимый цвет или мои последние оценки в школе?

– Да.

Он смеется:

– Ладно. В прошлом семестре у меня были четверки с минусом по всем предметам, но они были простые. Так что ничего выдающегося. О, и у меня, разумеется, сто баллов по теории музыки. И мой любимый цвет – серый.

– Кто-то вообще любит серый?

Он пожимает плечами.

– Я люблю, почему нет. А твой любимый цвет?

– Морской пены – мягкий зелено-голубой. Или перванш – бледно-голубой с сиреневым оттенком. Слегка мерцающий, если такой бывает.

– Это очень на тебя похоже, – говорит Страт, и в его улыбке столько нежности, что у меня замирает сердце.

– У тебя есть братья или сестры? Домашние животные?

Его лицо светлеет. Я не обращаю внимания на то, как сжимается от этого мое сердце.

– У меня нет ни братьев, ни сестер, и сейчас нет домашних животных, но, когда я рос, у меня была самая уродливая собака и самая красивая кошка в мире. Я сам выбирал себе собаку – никому не был нужен бедный заморыш.

– А кошка?

– Нам ее подарила моя бабушка, хотя мы не хотели кошку. Она была очень заносчивой. Кошка, а не бабушка. Хотя… они обе очень заносчивые и очень красивые. Ты красивая по-другому.

Кровь стучит у меня в венах от одного этого слова. Красивая. Я знаю, что не должна зацикливаться на этом, но ничего не могу с собой поделать.

– А в каком смысле красивые? – тихо спрашиваю я.

– О, такие ледяные, неприступные.

– Значит, я?..

– Мне, наверное, лучше не отвечать. – Его голос становится немного тише. – У меня сложилось впечатление, что ты хочешь, чтобы я воздержался от романтических разговоров, пока мы не выясним, почему мы стерли друг друга.

Я сглатываю. Воздух изменился, окутывая нас плотнее, неуловимее. Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась.

– Может быть, одно маленькое отступление не повредит, – говорю я. – В конце концов, мы плывем на гондоле по Венеции.

Страт долго смотрит на меня. Как будто ждет, что я все же передумаю.

– Хорошо, – мягко говорит он. – Ты – полевые цветы на лесной поляне. Ты – тепло, мечты и красивые платья. – Он касается ткани моей юбки чуть выше колена.

Мое сердце бьется где-то в горле. Я не могу сказать, то ли это покалывание по коже из-за того, что мое тело все еще помнит его, то ли это просыпается сейчас.

Костяшки его пальцев касаются моей кожи, и он отпускает мою юбку. От этого прикосновения я вспыхиваю, но магия полуночи притупляет остроту ощущений. Она уменьшает боль, но и удовольствие тоже.

Я с удивлением понимаю, что хочу, чтобы это все было при дневном свете.

Нет. Черт.

Я не могу этого хотеть.

И я определенно не могу думать о запретных сюжетах, подобных тем, что возникли у меня в голове, когда я увидела его руку на своем колене.

Чем скорее мы все выясним, тем лучше. Потому что становится все труднее помнить, что я должна держать его на расстоянии вытянутой руки.