На парковке перед концертным залом моей школы кипит жизнь, та особая энергия перед выступлением, за которой я любила наблюдать со стороны. Семьи выходят из машин и идут к зданию, обходя меня на тротуаре, словно я камень в реке. Младшие братья держатся за руки своих матерей, младшие сестры сидят верхом на плечах у отцов. Солнце заливает все вокруг розово-оранжевым сиянием, превращая день в ночь.

Я перекладываю два билета в руках, как игральные карты. Театральное общество старшей школы Риджкрофт представляет: «Пиппин»!

Я оглядываю ряд машин в поисках универсала Страта. Если он не приедет вовремя, я убегу – мне не очень-то хочется смотреть, как дюжина моих одноклассников разгуливают в расшитых блестками комбинезонах. Было время, когда я попросила бы Ариссу занять для меня место в первом ряду на каждый вечер показа этого спектакля. Дин, как всегда, играет главную роль, но, несмотря на все недели и месяцы тоски по нему, мне совершенно неинтересно смотреть на него сегодня.

Я прикрываю глаза и снова осматриваю парковку. Жду еще три минуты, затем сую билеты в сумочку. Я уже на полпути к своей машине, когда вдруг слышу, как Страт выкрикивает мое имя.

– Прости! – подбегает ко мне, запыхавшись. – Извини, пожалуйста. Пробки.

Я поднимаю на него взгляд. Мне приходится приложить усилия, чтобы взять себя в руки. Когда Страт оказывается рядом со мной в реальной жизни – будто все химические вещества в моем организме начинают проливаться и смешиваться. Я залипаю на его темно-синем шерстяном свитере из тонкой ткани. Сопротивляться.

– Нам нужно спешить. Представление вот-вот начнется.

В вестибюле два билетера склонились над кассой, сортируя корешки билетов. Третья, миниатюрная, похожая на птичку блондинка закрывает последнюю дверь в театр. Когда мы со Стратом подходим, она переводит пытливый взгляд с меня на него. Это потому, что она раньше видела нас вместе и удивлена, что мы снова вместе? Или она просто недоумевает, где я подцепила такого высокого и красивого парня? В своей форме частной школы он выделяется на фоне остальных парней.

– Надеюсь, вам понравится шоу, – говорит она ему, полностью игнорируя меня.

– Спасибо, я уверен, так и будет, – отвечает Страт и – о боже – подмигивает ей.

Я тихонько тыкаю ему локтем в ребра, когда мы входим в зал.

– Эй, за что?

Я приподнимаю бровь.

– И часто такое случается?

Он ухмыляется.

– Часто случается что?

Я закатываю глаза.

Мы со Стратом опускаемся на свои места – в заднем ряду, у прохода – как раз в тот момент, когда в зале гаснет свет. План таков: посидеть здесь пятнадцать минут, а затем прокрасться по пустым коридорам к ротонде, где мы встретились.

Звук оживает, и режиссер-постановщик делает объявление. Теплое свечение на клубнично-красном занавесе постепенно гаснет.

На секунду мы оказываемся в полной темноте, и кажется, будто все кругом немного размылось. Я погружаюсь в нее. Мгновение передышки. Шанс взять себя в руки и отстраниться от Страта в «техниколоре», сидящего рядом.

Но тут Страт шевелится на своем месте.

Внезапно я настраиваюсь на его волну. Я ощущаю каждый взлет и падение его груди, жар, исходящий от руки, которая лежит на подлокотнике между нами. Он так близко. Когда он выдыхает, я чувствую движение воздуха на своем запястье, на участке кожи над коленом, где лежит подол моей юбки.

Я не могу сосредоточиться на актерах, которые внезапно кажутся далекими фигурками из кукольного домика. Я не могу разобрать ни единого слова из того, что они говорят.

Ноги Страта широко расставлены, колени прижаты к сиденьям перед нами. Мне приходится опираться на руки, чтобы удержаться и не прижаться к нему, не переплести свои пальцы с его или не положить свою голову ему на плечо. Такое ощущение, что мое тело хочет продолжить с того места, на котором мы остановились. Мои мышцы помнят его, даже если клетки моего размягченного, глупого мозга не помнят.

Огромным усилием воли мне удается взять себя в руки. Не будь дурой, Ария. Я отодвигаюсь на самый краешек кресла, чтобы не чувствовать исходящее от него тепло. Мы пришли сюда не просто так и точно не для того, чтобы потерять голову на заднем ряду.

Я оглядываюсь по сторонам. Билетеры прислонились к боковой стене, восхищенно наблюдая за представлением. Одним плавным движением я соскальзываю со своего места и иду к двери. Адреналин переполняет меня, как будто я собираюсь ограбить банк.

Пустой вестибюль залит странным серым светом, который появляется перед тем, как последний закатный лучик сойдет с неба. Когда мы выходим из темного зала и нас разделяют несколько сантиметров, я чувствую облегчение. Как будто снова могу дышать.

Страт идет за мной, сунув руки в карманы. Снова эта хитрая улыбка, этот веселый взгляд. Когда он подходит ко мне, он нагибается, чтобы прижаться губами к моему уху.

– И часто такое случается?

Я фыркаю.

– Осторожнее. Твоя самоуверенность зашкаливает.

Он смеется так громко, что я тут же протягиваю руку и зажимаю ему рот. Но когда я отворачиваюсь и иду к коридору, я тоже улыбаюсь.

Ротонда находится в конце нашей длинной узкой школы. И когда я говорю «длинной», я имею в виду, что расстояние от начала до конца составляет целых полмили. Перед нами простирается широкий, выложенный плиткой коридор, перегороженный металлическими решетчатыми воротами, которые опускаются с потолка, вероятно, для того чтобы отгораживать часть школы во время общественных мероприятий. Но сейчас под ней осталась довольно широкая щель. Мы сможем протиснуться. Я не знаю, есть ли правило, запрещающее бродить по школьным коридорам после того, как двери запираются, но до того, как я успеваю струсить, Страт ложится на пол и пролезает внутрь. Я ползу следом, придерживая юбку на бедрах.

Мы молча идем по полутемному коридору. Странно идти с ним вдвоем мимо шкафчиков, где обычно полно моих одноклассников.

Мы добираемся до места назначения без происшествий.

Ротонда ночью – жуткое, гулкое пространство. Своим высоким потолком она напоминает мне поляну между секвой из нашей первой полуночи.

Страт сует руки в карманы и смотрит на огромную морду пумы, выложенную мозаикой посреди пола.

– Впечатляюще.

– Что, у твоей модной частной школы нет излишне агрессивного талисмана? – спрашиваю я полушепотом, не решаясь говорить в полный голос.

– На самом деле, с талисманом у нас вышла смешная история. Интересно?

– Конечно.

– Итак, святой Свитун жил в Англии в 800-х годах, верно? Самым известным чудом, которое он совершил, было то, что, когда несколько рабочих разбили корзину с яйцами пожилой женщины, а он опустился на колени, чтобы помочь ей собрать их, яйца снова стали целыми.

– Это… самое нелепое чудо, о котором я когда-либо слышала.

Страт кивает.

– У него точно было с собой несколько лишних яиц, которые лежали в карманах его святого одеяния.

– Так, подожди. Ваш талисман – этот святой, да?

– Нет. – Он ухмыляется. – Наш талисман – корзина с яйцами.

На моем лице появляется улыбка.

– Да ладно.

– Я серьезно. Но позволь уточнить, что это излишне агрессивные яйца.

Я смеюсь. Предполагается, что я должна быть настороже, но он все усложняет.

Мы обходим ротонду, он по часовой стрелке, я – против.

– Как думаешь, если мы повторим то, что делали тем вечером, нам это поможет? – спрашивает Страт.

Все во мне переворачивается.

– Имеешь в виду, если мы потанцуем?

Его глаза останавливаются на мне.

– Да.

У меня по ногам разливается жар.

– Думаю, стоит попробовать, – говорю я, стараясь держаться спокойно, как будто все в порядке, все в полном порядке.

Он подходит ко мне, руки по-прежнему в карманах, глаза искрятся озорством.

– Где мы стояли?

Я сглатываю.

– Рояль был примерно здесь, так что, думаю, мы тоже… вот так, – говорю я. – И ты протянул мне руку…

Он наконец вытаскивает руки из карманов.

– Вот так?

– Я имею в виду, не так слащаво, но да.

– Не так слащаво? – повторяет Страт, устремляя на меня серьезный взгляд.

Но потом он смеется и ведет меня в танце. Слава богу, я знаю движения благодаря урокам вальса на «Ютубе», которые я заставляла Кади проходить вместе со мной много лет назад.

Мой мозг в панике. Напряжение внизу живота слишком опасно. Я должна сопротивляться ему, но у меня ничего не получается.

– Закрой глаза, – тихо говорит Страт, а у меня в голове разрывается сигнал тревоги: «Боевая готовность номер один!». – Постарайся что-нибудь вспомнить.

Мои воспоминания о том вечере сумбурны, но я помню, как стояла на пороге похожего на пещеру кафетерия, страстно желая хоть мельком увидеть Дина. За две недели до того мне пришлось помучиться, наблюдая, как Холлис Оукли приглашает его на танцы во время перерыва на репетиции. Холлис всегда выглядела, будто выступала на сцене с группой хиппи, с ее ковбойскими сапогами и роскошными волосами до пояса. Но я не помню, чтобы видела там Страта.

Я открываю глаза.

– Не думаю, что это будет…

И тут у меня гудит за виском. Что-то распускается, и вот оно. Воспоминание о Страте накладывается на обрывочные фрагменты выпускного в моей голове, придавая им шарма.

Все парни в кафетерии одеты на один манер: черные брюки от костюма, рубашка на пуговицах, которую мама выгладила утром, и галстук в тон платью подруги. Галстуки представлены во всех цветах: от изумрудно-зеленого до отвратительных желтого и Барби-розового. Но не этот парень. На нем черная шелковая рубашка, расстегнутая на пуговицу больше, чем нужно. На запястьях черные кружева, которые развеваются по костяшкам пальцев, когда он играет. Вместо стандартных брюк он вопреки дресс-коду надел джинсы: представитель среднего звена в великом истеблишменте, которым является общество старшеклассников.

Он подыгрывает песне, которая гремит из соседнего зала, оживляя ее. Его глаза закрыты, и он слегка покачивается. Он такой красивый, что в сочетании с игрой на пианино это производит сногсшибательный эффект. Генри Кавилл со щенком на руках. Тимоти Шаламе в пижаме прижимает к себе плюшевую коалу. Роберт Паттинсон кормит из бутылочки ягненка.

Шумная энергия врывается в ротонду при появлении Брока Уилсона – невозмутимого светловолосого полузащитника, на которого я часто смотрю на уроке английского, думая: почему вся школа помешана на этом тупом громиле? Брок и его дружки хлопают друг друга по плечу. Долговязый баскетболист Трент Нгуен наблюдает, как ребята передают друг другу фляжку.

– Постойте, постойте, – говорит Брок, останавливая группу, когда видит рояль и парня за ним. – Эй, классные манжеты, братан, – кричит он через всю ротонду. И это не комплимент.

– Спасибо, – отвечает Страт, не открывая глаз.

– В таком дерьме тебе точно никто не даст! – добавляет Трент, подражая Броку, и их дружки смеются.

Страт открывает глаза. В моем воспоминании они светятся электрическим светом. Он лукаво улыбается и говорит:

– До сих пор это не создавало проблемы.

Его ответ как по волшебству снимает напряжение, возникшее между ним и спортсменами. Это редкий талант, и он подкупает.

– Ладно, чувак, ладно, – говорит Брок, смеясь и поднимая руки. – Дело твое.

Они уходят, и парень за роялем снова остается один. Я зависла у входа в ротонду, не зная, стоит ли мне его беспокоить, и размышляя, что бы такое сказать.

Но прежде чем я успеваю сделать шаг вперед, Страт заканчивает песню и потягивает шею из стороны в сторону. Он замечает меня краем глаза.

– О, ты хотела сыграть? – спрашивает он, указывая на клавиши.

– Нет, я не играю. Я просто слушала.

Я вхожу в ротонду в тот момент, когда он встает из-за рояля. Тут он впервые смотрит на меня.

Он не очень грациозно задвигает табурет, и во мне расцветает что-то кружащее голову и горячее. То, как он быстро поднялся, как он смотрит на меня в этот момент, заставляет меня вспомнить все часы, которые я провела, сгорбившись над своей швейной машинкой и аккуратно нажимая на педаль, чтобы прошить тончайшие ткани, – все это того стоило.

Потому что вместо облегающего, усыпанного блестками платья с открытым участком над селезенкой, как у любой другой девочки в моей школе, на мне платье, которое я сшила сама. Нежное, как у феи, бледно-зеленого цвета, с кружевами с узором из точек и десятью слоями фатина.

Жар, приливающий к моим щекам, дает о себе знать – вместо того чтобы замкнуться в молчании, я начинаю говорить.

– Должна признать, – говорю я, – твоя игра выглядит очень эффектно с этими кружевными манжетами. Очень похоже на Гарри Стайлса. Можно потрогать?

Он протягивает мне запястья.

Я отворачиваю манжету, чтобы рассмотреть вышивку. Кружево уложено в три слоя, чтобы свободно колыхалось вокруг его ладони.

– Шантильи, – заявляю я. – Мило.

– Это хорошо?

– Ну, мое любимое французское кружево, – говорю я, разглаживая складку на своей юбке.

– Похоже, ты много знаешь о кружевах.

– Мм. Я шью платья.

– Пожалуйста, скажи, что это тоже сшила ты, – говорит он, дотрагиваясь до моего рукава, спускающегося по обнаженному плечу.

Я краснею, и не только от похвалы.

– Да, я.

– Оно прекрасно. Тебе идет зеленый.

Вот почему я выбрала его. Я сама окунала ткань в тазик со специальной краской до тех пор, пока мои пальцы окончательно не стали зелеными.

Я отпускаю его запястье.

– Ты ведь не ходишь сюда, правда?

Страт удерживает мой взгляд.

– Нет, не хожу.

Мой желудок сжимается. Это значит, что он с кем-то встречается.

– Но я здесь один, – уточняет он, многозначительно глядя на меня.

– Итак… ты только что ворвался без приглашения на вечер выпускников в другой школе, чтобы… что? Сыграть нам Моцарта?

– Это был не Моцарт, хотя я безмерно уважаю игру старого Вольфганга в «кружевных манжетах». Но насчет «в другой школе» – да. Я учусь в школе Святого Свитуна.

– Значит, в школе для мальчиков. Говорят, что все парни из Святого Свитуна живут в особняках на берегу озера.

Он приподнимает бровь.

– Правда?

– Хм. Итак, я должна спросить: что привело тебя на наш скромный загородный бал выпускников?

– Я хотел познакомиться с кем-нибудь новым и интересным.

Еще один взгляд, от которого меня бросает в жар, который, кажется, говорит: И видишь? Я познакомился.

Никогда в моей жизни разговор с парнем не проходил так хорошо, тем более с таким, как этот.

Диджей объявляет, что собирается заканчивать, и приглядывающие за нами учителя входят в ротонду, зная, что скоро ученики хлынут на парковку. Мысль, что меня уведут и я больше никогда не увижу этого парня, придает мне смелости, которой у меня раньше не было.

– После этого мои друзья едут в кафе, – выпаливаю я. – Хочешь с нами?

– Я… на самом деле с удовольствием. Но сначала приглашаю тебя на танец.

Он протягивает мне руку, и на мгновение мне кажется, что он явился сюда из Англии эпохи Регентства, или из Франции семнадцатого века, или откуда-то, где романтика еще жива.

Словно по сигналу музыка сменяется на медленный переливчатый перезвон. Я вкладываю свою руку в руку Страта и тяну его в сторону кафетерия, чтобы присоединиться к массе медленно покачивающихся пар. Он притягивает меня обратно к себе.

– Давай останемся здесь.

И вот я в его объятиях, он держит меня так нежно, будто я стеклянная принцесса. Мы танцуем в уродливом светящемся фойе моей вытянутой в длину старшей школы, но внезапно это место становится самым прекрасным на земле.

Я не танцевала вальс с тех пор, как заставляла Кади практиковаться со мной, когда нам было по десять лет и она надевала папин пиджак, а я свой старый костюм Белль. Но Страт был достаточно хорош, чтобы сгладить мои промахи.

– Вас учат танцевать вальс в школе?

– Это странно, но да.

Песня заканчивается, но никто из нас не делает движения, чтобы отстраниться. Ученики начинают выбегать из кафетерия, раскрасневшиеся и смеющиеся. Загораются лампы дневного света, но мы остаемся на месте, не сводя глаз друг с друга.

Он приходит в себя первым, и в уголках его губ мелькает улыбка. Один локон падает вперед, когда он смотрит на меня сверху вниз.

И тут появляется Кади.

Моя Кади. Неожиданно все спутанные эмоции настоящего пронзают меня в этом воспоминании, и я силюсь запомнить каждую черточку моей улыбающейся, моргающей, дышащей сестры. Ее волосы, намного короче моих, аккуратно собраны назад – резкий контраст с моими темными распущенными локонами. Подтянутые мышцы на руках, упругий пресс (у меня никогда его не было и в помине). То, как у нее подведены глаза, как она улыбается – так ярко, что ты будто выходишь под солнце.

– Кади, – кричу я, хватая ее за руку и притягивая к себе. У меня кружится голова, я нервничаю, и мне не терпится познакомить ее с парнем, которого я нашла. – Это Страт. Он пойдет с нами в кафе.

У меня не было возможности предупредить его, но если встреча с моим близнецом его и поразила, он не показал этого. Его рука по-прежнему рождает жар на моей спине, и я чувствую его внимание. Как будто меня наполняют блестки.

– Приятно познакомиться, – говорит Страт. – Я на машине, если вас нужно подвезти. Ария может сесть впереди.

Кади испытующе на него смотрит, а потом переводит взгляд с него на меня и обратно. У нее странное выражение лица, какого я никогда раньше не видела.

– Я не могу отпустить ее одну с кем-то, кого я не знаю, – говорит Кади.

– О… конечно. Я понимаю, – говорит Страт. Он поворачивается ко мне. – Если я…

– Ты можешь встретиться с нами там, – предлагает Кади и берет меня под локоть, отделяя меня от Страта.

Я же чувствую, что не хочу отходить от него даже на несколько сантиметров.

Мы выходим в холодный октябрьский вечер. По пути сюда я замерзла, но сейчас я могла бы пройти сквозь ледяную бурю и не заметить. Мои щеки порозовели от ощущения, будто все возможно.

Когда все выходят на парковку, Трент Нгуен свистит при виде вишнево-красной спортивной машины с откидным верхом.

– Только посмотрите на эту тачку, чуваки! Чья это?

Не говоря ни слова, Страт лезет в карман и достает брелок для ключей. С расстояния в сотню метров он заводит машину, включая фары, двигатель и, вероятно, обогрев сидений.

Трент так впечатлен, что у него чуть челюсть не падает на асфальт.

– Да ладно. Это твоя?

Страт кивает, и я чувствую укол неуверенности. Я не люблю роскошные машины, и если бы я могла выбирать, в моей большой истории любви не было бы богатого парня из школы Свитуна. Я замедляю шаги. Как только он вспомнит, что я не какая-нибудь калифорнийская наследница техноимперии, он меня бросит?

Но потом я вижу Бритт Коулман, которая всегда заставляла меня чувствовать себя глупо из-за того, что я верила в настоящую любовь, уставившуюся на машину Страта с глупо открытым ртом.

Может быть, я и смогу смириться с его шикарной машиной, если это позволит мне утереть ей нос. Я улыбаюсь Бритт, как бы говоря: Видишь? Все это время ты считала меня дурой, потому что я ждала, что какой-нибудь сногсшибательно красивый парень придет и сразит меня наповал, и вот он здесь.

– Я поеду за машиной твоей сестры, хорошо? – тихо говорит Страт мне на ухо, задерживая руку на моей спине, а затем уходит.

Когда я смотрю, как он пересекает парковку, у меня в груди что-то дергается, будто кто-то слишком сильно натянул привязь. Я не хочу расставаться с ним даже на следующие пять минут.

Я оглядываюсь. Кади не смотрит, сосредоточившись на том, чтобы запихнуть шлейф платья Девин на заднее сиденье фольксвагена-жука Тахиры Уоткинс.

Во мне вспыхивает бунтарское пламя, и я несусь через парковку, вдыхая холодный ночной воздух и наслаждаясь тем, что было подмешано в моем «Маунтин Дью», и своим бунтарским неповиновением. Я захлопываю дверцу, запрыгнув на пассажирское сиденье машины Страта.

– Гони, гони, гони, – говорю я, все еще смеясь, подбирая несколько слоев кружев и впихивая их в небольшое пространство.

– Твоя сестра собирается…

– Просто поехали, – повторяю я с диким и дерзким видом.

Мы смотрим друг на друга долгую секунду. А потом он ухмыляется.

Страт дергает за рычаг, и на выезде с парковки я вижу две вещи: Кади, разинувшую рот от удивления, и Дина, выходящего из здания с Холлис под руку. На Холлис простое шелковое платье-футляр, почти такого же цвета, как ее кожа, на тончайших бретельках, обтягивающее ее.

Я смотрю на Дина и точно в эту секунду понимаю…

Что моя одержимость Дином закончилась.

Возможно, меня должен насторожить тот факт, как легко Страт сбил его с пьедестала и занял его место. Но я не чувствую ничего, кроме дерзкого прилива адреналина, прикосновения руки Страта к моей на подлокотнике между нами и свободного падения моего глупого, романтичного сердца.

Я смакую каждое мгновение, потому что знаю: это начало моей эпической истории любви.

– Сработало, – говорю я ошеломленно. – Черт, я вспомнила.

Вернувшись сознанием в ротонду, я вижу, что Страт прижимает палец к моим губам, глядя куда-то поверх моей головы.

Ой.

Он тоже вспоминает.

Он закрыл глаза, и я наблюдаю, как они скользят взад-вперед под его веками. Едва заметная улыбка приподнимает уголки его рта.

Кажется, будто проходит столетие, прежде чем он открывает глаза.

– Что ж, – говорит Страт немного хрипловатым голосом. – Это было неплохо.

– Ты видел нас?

– Я видел нас, – серьезно говорит он. – Ария… мы сияли.

На мгновение я теряюсь под его пристальным взглядом, а потом думаю: Мы не просто так стерли друг друга из памяти.

Я отступаю назад, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между нами.

Я прокручиваю в голове всю сцену, пытаясь найти подсказки, но он прав. Это было неплохо. В тот вечер… мы были сказочно хороши. Мы застали друг друга в восхитительный момент, когда оба правильно брали каждую ноту, проявляя себя с наилучшей стороны.

Но это было слишком хорошо, чтобы быть правдой?