В кафетерии стоит глухой гул, звуки тысяч голосов рикошетят от кафельного пола. Я осматриваю очередь за ланчем в поисках Тахиры и наконец замечаю ее у фритюрницы.

Увидев, что я подхожу, она берет поднос и с улыбкой передает его мне. Я спрашиваю ее о вчерашней игре, но дежурная беседа быстро заканчивается, и мы в неловком молчании продвигаемся вперед. Вопрос, который мне действительно нужно ей задать, – из-за чего я рискую своим пищеварением, покупая еду в кафетерии, – стоит у меня комом в горле.

Весь второй и третий урок я ломала голову над тем, как бы его сформулировать. Это сложно, когда не знаешь, как много кому-то известно. Знает ли Тахира, что мне удалили память? Были ли мы со Стратом официально вместе? Может быть, она вообще его не знает. Возможно, она один раз видела его на вечере выпускников, но во всех остальных моих воспоминаниях мы с ним только вдвоем.

Я сглатываю. Сейчас или никогда.

– Эй, Ти? Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, в чем дело?

– Тот парень, с которым я была в прошлом семестре, – не могу вспомнить, вы когда-нибудь встречались с ним? Извини, если это странный вопрос – у меня в голове все, что было до госпитализации Кади, немного перепуталось.

Ее карие глаза наполняются сочувствием.

– Это совершенно понятно, все перевернулось с ног на голову. Такое потрясение. И да, я встречалась со Стратом пару раз.

Так. Она о нем знает. Она знает, что я была с ним.

– Почему не больше? – я продолжаю. – Из-за того, что он ходил в другую школу?

Она пожимает плечами.

– Ну, вы, ребята, не очень-то общались с остальными. Вы действительно нравились друг другу. По-настоящему нравились, – добавляет она с многозначительным видом.

Должно быть, мое смущение отражается на лице, потому что она смеется и говорит:

– Я не виню тебя, девочка, он был чертовски милым.

Я прихожу в себя, тщательно подбирая слова.

– Ты помнишь, как я рассказала тебе, что произошло между ним и мной в конце?

Тахира хмурится.

– Ты мне не сказала. По крайней мере, я не припомню, – говорит она, напрягая память.

– О… Я, должно быть, рассказала Девин или Бритт, – поспешно отвечаю я.

– Мм… Не думаю, что ты говорила с кем-то из нас об этом. Мы думали, между вами что-то случилось и ты все закончила, потому что было много дел, когда Кади попала в больницу, и все такое.

– Эм, да. В общем-то, так оно и было.

Мои мысли путаются. Как она могла не знать ничего? Неужели мы со Стратом были из тех парочек, которые зациклены друг на друге? С начала и до конца наших отношений? Тахира не знает даже то, что я удалила память. Это настораживает.

Мы стоим в начале очереди. Повариха кладет на тарелку Тахиры скользкий серый комок лапши, и у меня пропадает всякий аппетит.

– Ти, я только что поняла, что забыла сделать домашнее задание по анатомии вчера вечером. Я пойду в кабинет миссис Акосты и попытаюсь его добить.

Я иду туда, но не прикасаюсь к домашке. Вместо этого я достаю ежедневник Кади и смотрю на грустные смайлики на полях. Не знаю, зачем я взяла его с собой. Может быть, чтобы чувствовать ее присутствие или напоминать себе не предаваться глупым мечтам о Страте.

Я перелистываю его на текущую неделю. Там, конечно, ничего не написано. В моем ежедневнике нацарапаны несколько заданий, а по краям нарисованы виноградные лозы. Доказательство жизни. В ежедневнике Кади пусто, к нему не прикасались с первого января – того дня, как она попала в больницу. Однако в конце я нахожу красочно оформленную страницу: День окончания школы. Кади явно потратила на нее много времени. Она совсем не художница, но цвета, которыми украшена гигантская надпись «ВЫПУСКНОЙ», выдают ее восторг. В голове всплывает воспоминание – не так, как стертые моменты о нас со Стратом. Обычное воспоминание, которое со мной с тех пор, как я его прожила.

Это было прошлым летом. Мы с Кади гостили у нашего дедушки Дэна, в доме на сваях на побережье Северной Каролины. Мы придвинули наши спальные мешки к большому окну в задней части дома. Самое приятное в том, что у тебя есть близнец, – ты всегда можешь взять в отпуск лучшего друга. Каждая ночь – это пижамная вечеринка.

– Эй, – прошептала я в темноте. – Помнишь, как мы среди ночи прокрались вниз, чтобы поиграть с нашими Шопкинсами?

Кади поерзала в своем спальном мешке, готовая подыграть:

– Думаю, было около половины десятого, но да. – Она внезапно села, ее волосы лежали на одной стороне, в глазах сверкали озорные огоньки. – Давай смоемся на пляж?

Во мне шевельнулся легкий страх – мы не должны, это может быть опасно, – но, когда у Кади появлялась идея, я редко могла устоять. Мы хихикали, надевая шлепанцы и отпирая дверь.

Пляж ночью был прекрасен. Мы сняли обувь, как только прошли участок с травой, и босиком отошли в сторону от дома. Вдалеке над морем бушевала гроза – горизонт закрыла темная стена дождя. В воздухе пахло влагой и электричеством.

– Боже. Выпускной класс, – сказала Кади, плюхаясь на влажный песок. – Мы такие старые.

– Да уж. Честно говоря, это фигово.

– Но ты все-таки рада? Последний год… – спросила Кади, зарываясь пальцами ног в песок.

Моя улыбка погасла:

– Конечно, да.

Это была ложь. Все лето во мне росла тревога. Что-то во мне протестовало против выпускного класса, окончания школы, реальной жизни, маячившей на горизонте. Я понимала, что все изменится. Мне придется стать жестче. Перестать бездарно плыть по течению и начать вести себя по-взрослому в мире на грани катастрофы, и это казалось мне несправедливым и пугающим.

Мне было страшно, и я ненавидела себя за свою слабость.

– В колледже будет потрясающе, – сказала Кади, казалось, совершенно не замечая моей тревоги.

У меня кровь стыла в жилах от одного только слова «колледж». Я чувствовала себя обманщицей – как она могла не знать? Как она могла не заметить, что каждый раз, когда она говорила о наших будущих профессиях, меня словно пронзали тысячи иголок?

– Мы скоро получим письма. Если мы попадем во все три, – продолжила Кади, не обращая внимания на мое смятение, – я думаю, мы поедем в Сакраменто, штат Калифорния. Но если мы туда не попадем, волейбольная команда в Пеппердайне потрясающая. И Тихоокеанский университет в Стоктоне – третий в списке, верно?

Я с трудом сглотнула.

– Конечно. Звучит заманчиво.

В моей голове пронеслись образы: итальянская сельская местность, холмы, поросшие виноградниками, Милан, мода, шитье прозрачных сказочных платьев. Я подавила их.

– Возможно, я не поступлю в Калифорнийский университет или в Пеппердайн, – сказала я. – Мои оценки – не такие, как у тебя, Кади.

– Ой, не волнуйся, – сказала она, небрежно махнув рукой. – Ты поступишь.

Правда подкатила к горлу, требуя, чтобы ее рассказали. Что, если я просто ляпну это? Я подала заявление в Скьярру и хочу…

Раскаленная молния ударила в миле от берега, может, дальше. Потом еще одна, и еще, – пока это не превратилось в световое шоу на фоне ночного неба, молнии вспыхивали каждую секунду.

– Ух ты, – прошептала Кади.

Это было красиво, сюрреалистично и будто специально для нас. Предупреждение мне, чтобы я держала язык за зубами насчет Скьярры.

Гром заворчал над головой, как голодный желудок.

– Давай лучше вернемся, – осторожно сказала я, и на этот раз она меня послушалась.

Наши ноги вязли в песке, когда мы взбирались на дюны, спасаясь от дождя, который падал с неба бархатным занавесом. Дома мы застегнули молнии на спальных мешках – тех же, какие были у нас в детстве, Рапунцель и Эльза. Кади быстро заснула, а я лежала, уставившись в темноту, чувствуя себя виноватой из-за своего заявления в академию на другом конце света.

Звонок возвещает об окончании обеденного перерыва, и я резко возвращаюсь в реальность, закрываю ежедневник Кади и плетусь на следующий урок.

Клянусь, я не всегда подслушивала разговоры. Но когда это касается твоих родителей и происходит на кухне твоего собственного дома, ты будто имеешь право остановиться внизу лестницы, вцепившись пальцами в перила и едва дыша, чтобы не издавать звуков.

Особенно когда слышишь слово «развод», произнесенное сдавленным, усталым голосом твоей матери. Следует долгое молчание.

Развод.

Это слово отдается у меня в голове много раз, становясь все тяжелее. В нем есть особенная сила, как будто оно замедляет время.

Я спустилась, чтобы спросить маму о Страте, и в животе у меня уже бурлило от волнения, потому что сформулировать вопрос для мамы было еще сложнее, чем для Тахиры, и тут я слышу… это.

Раздается звон – это папа ставит на стол свою кофейную чашку.

– Я не знаю, что сказать, Мередит. – Его голос дрожит. – Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

Мне кажется, будто по фундаменту дома пробегают трещины.

– Это из-за тех бумаг? – голос папы срывается на последнем слове.

Я не совсем понимаю, о чем он говорит.

– Дело не только в этом, ты же знаешь. Послушай, – говорит мама, вздыхая так, словно никогда в жизни так не уставала. – В нашей жизни сейчас слишком много всего происходит, чтобы добавлять к этому юристов, консультации и еще больше волокиты с документами. Нам пока ничего не нужно делать.

– Но это в любом случае произойдет, не так ли? – спрашивает папа. – Ты уже все решила.

– Не вешай все на меня. Ты за много миль от нас, Майкл, и был там месяцами. А может, и годами. Когда ситуация становится сложной, с тобой просто теряется связь. – Ее голос срывается. – Мне нужна помощь.

Я знаю, что я не такая, как мама… но, может, я как папа? Не может быть. В нем нет творческой жилки, он позволяет маме покупать ему всю одежду и с головой уходит в работу. Становлюсь ли я отстраненной, когда дела идут плохо?

– Но с тобой все в порядке. У тебя все под контролем.

– Мне приходится держать все под контролем, потому что ты ничего не делаешь! Ты даже не навестил ее на этой неделе! – Она с усилием берет себя в руки, и, когда снова говорит, ее голос звучит ровно и тихо. – Но я не понимаю, почему мы спорим об этом. В любом случае прямо сейчас мы не будем ничего предпринимать. Поговорим о разводе с адвокатом, когда Кади станет лучше.

О разводе.

Вот оно снова. Слово, которого я так боялась. Слово, которое раскалывает семьи на две части. В глубине души я знала, что все идет к этому.

Что-то темное и ужасное заползает мне в сердце, и меня тошнит.

Развод. Развод. Развод.

В коридоре появляется мамина тень, мое сердце бьется быстрее.

Я успеваю уйти до того, как она могла бы меня заметить.

Поднявшись, я закрываю за собой дверь спальни и приваливаюсь к ней спиной.

Малиновый. Мандариновый. Серебристый.

Я закрываю глаза и сижу так, пока в доме не становится тихо и глаза не перестает щипать.

Уже почти полночь, и я понимаю, что мне хочется только заснуть и раствориться во сне.