На этот раз я просыпаюсь на чем-то более холодном и твердом, чем земля. Белый мрамор, испещренный сверкающими серебряными прожилками. Я поднимаюсь с пола и вижу, что меня окружают стены, поднимающиеся до невероятно высокого потолка. Нет, не стены…

Книжные полки.

Я бросаюсь в конец ряда и ахаю. Им нет конца.

Ряд за рядом они уходят в темноту.

Что это за сны? Как они работают? Когда я думаю об этом, у меня болит голова.

Вместо грязных кожаных переплетов я вижу ряды корешков в пастельных розовых, пурпурных и голубых тонах. В воздухе парят пылинки. Луны нет, но маленькие размытые точки светятся ультрафиолетовым, который у меня ассоциируется с нашими снами. Я пытаюсь поймать блик на кончик пальца, но он растворяется без прикосновения к моей коже.

В моей груди растет восхищение. Эта полночь будто создана специально для маленькой девочки внутри меня, той, что смотрела «Красавицу и Чудовище» каждый день в течение многих лет.

Между стеллажами тихо, как в бархатной нише.

– Страт? – осторожно окликаю я.

– Ария! Сюда!

Я иду на голос по извилистому лабиринту стеллажей. Это по-прежнему волнительно для меня. Каждую ночь, без исключений. Он, я и этот фиолетово-голубой свет. Эта невозможная, необъяснимая связь.

Когда я заворачиваю за угол и вижу Страта, я жду, что у меня снова разыграются нервы, как в тот раз на роллердроме. Но смотреть на него здесь немного проще. Будто то, что связывает нас друг с другом здесь, немного размылось, пока преодолевало расстояние между нашими спящими телами.

Я не могу понять эти ее слова. Она снова вместе с С.

Страт бросает на меня взгляд. Шрам у него над бровью снова превратился в расплывчатое пятно. Я, кажется, забываю, какой он высокий, – удивляюсь этому каждый раз, когда его вижу.

– Все в порядке? – спрашивает он, хмурясь.

– Да! Отлично.

Я подавляю желание рассказать ему о записи в ежедневнике моей сестры. Я даже не знаю, он ли там имелся в виду.

– Нашла что-нибудь дома?

– Нет, – отвечаю я. По большей части это правда. Одно загадочное предложение не назовешь ключом к нашему прошлому, как бы оно меня ни задевало. – А ты?

– Ничего, – вздыхает он. – Я целый час не мог дозвониться в телефонную компанию, и в итоге мне сказали, что я не смогу ничего восстановить со своего старого телефона, не имея его при себе.

Мы шагаем в ногу. Полуночный мир успокаивает меня своей нечеткостью, и я провожу кончиками пальцев по книгам.

– У тебя дома библиотека вроде этой? – спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду?

– У вас, наверное, большой дом, да?

Он хмурится, и впервые за все время общения с ним у меня возникает чувство, что я сказала что-то не то.

Я перевожу взгляд на пастельные корешки, пытаясь найти выход из неловкой ситуации.

– Видишь знакомые книги?

– Вроде бы нет. – Он смотрит на полки. – Подожди, вот эта. Кажется, я читал ее в средней школе. А эта была одной из любимых книг моего отца.

– Была?

Он сглатывает.

– Он больше не читает. Когда я был маленьким, по всему дому лежали стопки его книг. Поэзия, детективы, научная фантастика, много всего.

Кажется, для него это непростая тема. Как бы ни выглядело это странное пограничное пространство, оно обладает реальной силой, раз заставляет меня задавать такие личные вопросы.

– Ты говорил, что твой отец… у него непростой период, – осторожно спрашиваю я.

– Да. – Страт ненадолго замолкает. – Скоро годовщина смерти моей мамы, а для него это всегда тяжелое время. Ну, любое время тяжелое, но это хуже всего.

Ой.

Я искренне жалею, что завела этот разговор. Теперь я действительно не знаю, что сказать.

– Все в порядке, – говорит он. – Прошло двенадцать лет, и я почти ничего о ней не помню. – Он сглатывает, и я невольно спрашиваю себя, насколько это правда. – Хотя, конечно, это отстой. Но сейчас все хорошо, по крайней мере для меня. Но и папа почти в порядке.

– Думаю, это трогательно, что твой папа все еще грустит по ней.

Я бы хотела, чтобы кто-то любил меня так сильно, что переживал бы даже спустя двенадцать лет.

– Это лучше, чем завести интрижку спустя месяц. Я всегда был в некотором роде благодарен, что мне не пришлось этого пережить. Так что да. С грустью я могу справиться. Но страдание… двадцать четыре на семь? Это похоже на самоуничтожение, как по мне. Наверное, это ему следовало стереть память, а не мне.

Тяжелые эмоции повисли в воздухе.

– Боже, это так странно, – говорит Страт, проводя рукой по волосам. – Я никогда ни с кем не говорю об отце, а с тобой уже дважды поднимал эту тему. В наших ночах что-то есть.

Я знаю, что он имеет в виду. Здесь мне легче быть… честной.

Минуту мы идем в тяжелом молчании.

В следующем проходе он притягивает меня за талию немного влево, изучая названия на полках. Даже несмотря на напряженную атмосферу, у меня по коже головы и вниз по шее бегут мурашки.

Инстинктивно я хочу прижаться к нему, но потом останавливаю себя. Не будь дурой, Ария. Я отстраняюсь, чтобы он не прикасался ко мне. Я замечаю вспышку боли и разочарования в его глазах.

Что-то во мне замирает. Три ночи назад я была готова провести остаток своей жизни во сне, целуясь с ним, так что мир будто вращался вокруг нас, а теперь не могу позволить ему даже касание.

Остаток полуночи я стараюсь держаться от Страта на расстоянии шага, и он больше не улыбается.