Когда я вхожу в заднюю дверь, на кухне горит только свет из-под шкафчиков и вытяжки. Запирая дверь на ночь, я на мгновение останавливаюсь. Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. Все что угодно, лишь бы унять беспорядочные мысли. Я чувствую себя совсем не так, как полчаса назад, когда выходила из дома.

Я напоминаю себе, что единственный способ вернуться – это идти. Пора начинать поиски.

Я беру ноутбук и запускаю поиск по словам: Страт, Мэдиган, бойфренд, чтобы проверить, нет ли их в каких-нибудь файлах. Затем я беру свой телефон и просматриваю сообщения на предмет цифр или имен, которые я не узнаю.

Ничего.

Я роюсь в своих ящиках, в кучах засохших фломастеров и стопках наполовину исписанных тетрадей. Я снимаю со стены пробковую доску, чтобы проверить оборот. На долю секунды я уверена, что найду там конверт, заклеенный скотчем, но там ничего нет.

Когда я вешаю пробковую доску обратно на стену, я прищуриваюсь. Фотографии висят… более свободно, чем обычно. Я провожу кончиком пальца по более светлому квадрату. Кажется, здесь что-то было. Фотография Страта?

Мои родители спят как убитые, но я все равно натягиваю свои самые толстые носки, прежде чем на цыпочках спуститься по темной лестнице в мамин кабинет. Она начала работать из дома всего несколько лет назад, но высокий серый металлический шкаф для хранения документов стоит в углу, сколько я себя помню.

Нижний ящик предательски скрипит, когда я его выдвигаю. Я съеживаюсь от внезапного шума, прячусь в темноте, но никто не появляется.

В ряд расставлены папки с надписями «Ипотека», «Налоги», «Машина», «Жизнь». «Страхование». Я молча благодарю свою мать за безупречную организацию всего. Наконец я нахожу папку с названием «Девочки – медицина» и вытаскиваю ее.

Она толстая, буквально трещит по швам. Первый документ – больничный счет за мамины роды после кесарева сечения. Я на минуту останавливаюсь, сжимая в руках этот кусочек нашей истории. Я провожу пальцем по своему имени, Ария Луиза Ленделл, а затем по имени сестры – Каденс Мэри Ленделл.

Я не знала, что наши имена – это музыкальные термины, пока не перешла в старшую школу и там не стало модным узнавать значение своего имени. Когда я спросила маму, она пожала плечами и сказала, что просто подумала, что это красивые имена. Мои родители не отличаются музыкальным талантом, и они передали это нам с Кади. Иногда я думаю, что, может, этих живых, музыкальных имен заслуживали другие дети.

Страту понравилось мое имя, шепчет разум.

Я аккуратно возвращаю документ на место и переворачиваю папку. Если документы расположены в хронологическом порядке, мне нужно начать с конца.

Какое-то время слышится лишь шелест бумаги и негромкий стрекот сверчков за окном. Но я быстро понимаю, что в папке нет ничего про стирание воспоминаний. Я просматриваю содержимое среднего ящика, затем верхнего.

Никаких следов. В моей комнате нет свидетельств о присутствии Страта в моей жизни, и в этих документах нет доказательств того, что я его стерла.

Ничего, ничего, ничего.

Я шлепаюсь обратно на пол и отпихиваю папки возмущенным толчком. Я снова сдалась при первом же препятствии. Мне не хочется продолжать искать свидетельства, раз в глубине души я уже решила, что у меня ничего не получится.

Так, если бы мои родители знали о моей операции, доказательства были бы здесь, в мамином кабинете.

Значит, они об этом не знают. Я понятия не имею, как мне удалось обойти ограничение на возраст 18+, но теперь я уверена, что мне провели стирание без их ведома.

Мама не была большой поклонницей этой процедуры, за исключением рекомендованных психологом ситуаций, а все, что папа когда-либо говорил по этому поводу, заставляет меня думать, что он морально против. Они бы никогда не отвезли меня в «Арекс» и не подписали бумаги.

Мне так много хотелось спросить у родителей о Страте. Может быть, я смогу найти способ сформулировать вопрос так, чтобы мама ни о чем не догадалась, но, если я сделаю неверный шаг, у меня будут большие неприятности. Мои родители демократичные, они доверяют нам с Кади во многом, но нарушения закона они бы не допустили.

Если я держала все в секрете – значит, у меня была на то причина.

Я убираю папки и на цыпочках поднимаюсь к себе. С кровати Кади на другом конце комнаты на меня не мигая смотрит ее плюшевый тюлень.

– Я знаю, друг, – вздыхаю я. – Поверь мне, я знаю.

Кажется, будто на стороне комнаты Кади время застыло и все словно покрыто слоем древней пыли, но, когда я провожу пальцем по ее прикроватному столику, он оказывается идеально чистым.

Мысль приходит в голову с такой ясностью, что мне хочется отшлепать себя за тупость. Это на моей половине комнаты не осталось ни единого доказательства наших отношений со Стратом.

Я опускаюсь на колени перед прикроватным столиком Кади. Выдвигаю нижний ящик и начинаю рыться в куче хлама, в основном в вещах из нашего детства. Пластиковые ожерелья на резинках, спиннеры, несколько ее любимых книг в обложках о группе девушек из конного клуба.

Не знаю, что я надеюсь найти. Дневник со всеми подробностями? Единственное предложение с ответом на вопрос «Почему?»? Аккуратно записанные жуткие сцены? Дорогой дневник, сегодня Ария решила стереть своего горячего парня, потому что у него в подвале, как оказалось, хранится самая большая в мире коллекция кукол-младенцев и он каждый день меняет им подгузники.

В ее письменном столе нет ничего, кроме школьных принадлежностей и наполовину исписанных тетрадей. В комоде ничего, кроме одежды, хотя я так надеялась наткнуться пальцами на спрятанную коробку с фотографиями или холодный металл ключа от дневника.

Ее рюкзак висит на двери. Я снимаю его и достаю два толстых учебника: «Физику» и «Историю США для старших классов». Вот ее пенал с тропическим рисунком, три расплющенных протеиновых батончика, несколько запасных резинок для волос. Ее школьный ежедневник с оскалившей зубы и готовой к прыжку пумой на обложке.

Мои пальцы задерживаются на ежедневнике. Дурное предчувствие, будто шепот над могилой. Я уверена, что у меня был точно такой же. Я помню, как рисовала эскизы платьев на полях. Но сейчас я пользуюсь блестящим фиолетовым. Не припомню, чтобы я выбрасывала старый. В нем могло быть упоминание о Страте. Так что же с ним случилось?

Я достаю ежедневник Кади и открываю его на кровати.

Спиральный переплет скрипит. Недели заполнены ее энергичным, очень аккуратным почерком. Выделены волейбольные матчи: «Кугуары Риджкрофт» против «Камелотских Аллигаторов». Я перехожу к октябрю. Школьный бал – написано объемными буквами с черными и золотыми звездами вокруг. Увидев в мечтах ретроспективный кадр со Стратом за роялем в ротонде, я поняла, что он был там в тот вечер, но в ежедневнике Кади об этом ничего не сказано.

В середине ноября появляются грустные смайлики. Они размером с ноготь мизинца, всегда в правом нижнем углу. Две маленькие точки в качестве глаз и изогнутый рот.

Она так отмечала дни, когда чувствовала себя подавленной?

Не думаю. Кади, которую я знала, всегда была уверенной в себе и жизнерадостной.

Я листаю страницы. Грустные смайлики есть в ноябре и декабре. На Рождество я вижу счастливый смайлик. Единственный.

И далее, рядом с грустной рожицей, в уголке страницы, мелким почерком написано: 29 декабря. Я поворачиваю ежедневник боком и прищуриваюсь:

она снова с «С» брррр

Я замираю. Грустные смайлики… Может, в эти дни я была со Стратом?

Он ей… не нравился?

Мои мысли бурлят. Что-то здесь не так.

Я прижимаю Тюльку к груди. Мир, кажется, переворачивается с ног на голову, эта информация меняет мою историю и дает новый контекст.

Я долго сижу, уставившись на слова, и чувствую себя еще более потерянной.