Поэт должен видеть то, чего не видят другие… математик должен делать то же самое.

У Гильберта все хорошо в математике, но плохо с детьми. Для бездетного взрослого это просто досадный недостаток, но для такого отца, как Гильберт, – настоящая трагедия. Это прямой путь к неловкой отчужденности и холодному, ужасному воспитанию в духе фильма «Обыкновенные люди», а то и хуже.

Иногда я задаюсь вопросом, что тяжелее: лишиться любящего отца из-за трагической смерти, как это случилось с Оттолайн и Берти в раннем детстве, или потерять отца из-за дистанции и, по сути, вырасти без него, как я (при всем уважении к моим замечательным отчимам).

Как и Берти, я потерял папу в раннем детстве – не из-за смерти, а из-за развода. Пока я рос, я видел его лишь изредка. Каникулы и праздники, обычно всего на несколько дней, а в промежутках – годы слез. Ближайшее расстояние, на котором он жил от меня в детстве, составляло полторы тысячи километров. Половину моего детства он провел за границей. Впервые я оказался в пределах 300 миль от него, только когда учился в аспирантуре.

Оглядываясь на себя в детстве, я вижу в своем выборе фильмов и романов мощную психологическую сублимацию – псевдоотцовскую фантазию. Я зачитывался научной фантастикой, где фигурировали мудрые и теплые наставники, заменяющие отца, или же отцы далекие и отсутствующие: «Хроники Нарнии», «Чужак в чужой стране», «Властелин колец». Подростком, в 1980-х, меня тянуло к фильмам о проблемных героях, выживающих в антиутопических, потерянных, безотцовских мирах: «Бегущий по лезвию», «Воин дороги», «Терминатор», «Улицы в огне». А в комиксах – особенно в комиксах – я пытался воплотить свои фантазии о далеком отце на страницах комиксов Marvel.

Я осознал это пару лет назад, когда нашел остатки своей детской коллекции комиксов. Одной странной темой было то, что я собирал любые выпуски 70-х и 80-х, где появлялся скорбный, титанический злодей-пожиратель планет Галактус. Он точно не был героем. Но Галактус мне нравился. Я хотел быть с ним рядом. Я чувствовал, что должен узнать его поближе. И помочь ему узнать меня. В пантеоне вселенной Marvel это была непростая задача. Галактус никогда никого не замечал. Он оставлял это череде гуманоидных помощников – своим вестникам.

Я воображал себя вестником Галактуса. В комиксах, если он выбирал тебя, он испускал мощные лучи света из глаз и наделял тебя космической энергией. Силой, способной сотрясать миры. Серебряный Серфер. Терракс Укротитель. Диско-звезда Ослепительная – та, что на клевых роликах-квадах и в крутых рваных джинсах. Галактус заметил их всех. Вестникам везло. Как же я мечтал, чтобы Галактус заметил и меня. Чтобы выстрелил в меня этими волшебными лучами из глаз. Сделал своим вестником. Может, мне тоже нужны были рваные джинсы?

* * *

Гильберт – своего рода Галактус для своего несчастного сына Франца. Но Франц – неподходящий вестник для такого отца. Отец – гений. Сын в математике слаб. «Математика у моего сына – от матери, – часто и по многу раз повторял Гильберт любому, кто готов был слушать. – Все остальное – от меня».

Прямо перед Первой мировой войной, в возрасте 21 года, у Франца случается психический срыв, и его приходится принудительно госпитализировать. В итоге это становится благом, так как сохраняет ему жизнь и спасает от войны. Что именно произошло и почему – загадка.

История гласит, что однажды Франц впал в сильное беспокойство, ушел с работы, сел на поезд и исчез. Кете, жена Гильберта, в панике. Она собирается сесть на следующий поезд и догнать сына, но тут Франц внезапно появляется на пороге. Он весь в грязи и совершенно безумен: он спрыгнул с поезда на полпути и вернулся пешком через промокшие под дождем поля. Его терзает тревога. Ужас. Он кричит о невидимых злых духах. Они идут за ним. Они идут за всеми ними!

«Ох, глупый мальчик, здесь ничего нет, – говорит Гильберт. – Нет никаких призраков или дьяволов».

Разворачивающаяся сцена становится сюрреалистичной. Жена Гильберта в отчаянии. Коллеги встревожены. Сын в кризисе. Прибывает врач. А Гильберт в ярости. Он продолжает колотить кулаками по столу, снова и снова повторяя одно и то же: «Нет никаких призраков!»

Врач дает Францу успокоительное и увозит его в клинику на такси. Позже тем же утром Гильберт холодно произносит: «С этого момента я должен считать, что у меня нет сына».

Франц не сдается. Он хочет видеть отца. Хочет, чтобы отец видел его. И это происходит – до определенной степени. В течение следующих десятилетий Гильберт будет находить сыну работу то тут, то там в университете. А в зрелом возрасте Франц приобретет поразительное сходство с Давидом – образ, который он будет сознательно культивировать. Он будет так же одеваться. Так же ухаживать за лицом. И даже, по словам одного биографа, имитировать знаменитую манеру речи отца. Однако это не столько убеждает, сколько озадачивает. Большинство людей будут смотреть на него как на обезьянку шарманщика: как на грустную, странную, подражательную пантомиму. «Звук без сути», – скажут позже люди, знавшие семью.

Гильберт любит своего сына. Но он не умеет обращаться с детьми и с ранних пор знает, что Франц – не его математический наследник; его сын – не Ослепительная в рваных джинсах и на роликах, танцующая под ритм своего Галактуса. Вот почему Гильберт ощущает такую глубокую утрату, узнав о предательстве Вейля – своего истинного интеллектуального сына. Поступок Вейля – это удар, который он не может вынести. Он решает дать бой Брауэру и не отступать, что бы ни случилось. Он идет на войну!