Именно Вейль дает формальное имя развернувшейся борьбе, назвав ее «кризисом оснований» (Grundlagenkrise) в заголовке статьи, написанной в мае 1920 года, – «О новом кризисе оснований математики» (Über die neue Grundlagenkrise der Mathematik). Закончив статью, он с упоением тут же отправляет ее Брауэру. «Ее следует рассматривать не как научную публикацию, – сообщает Вейль Брауэру в приложенном письме, – а как пропагандистский памфлет». Чтобы разбудить спящих!

В этой статье Вейль сравнивает парадоксы, возникшие в работах Кантора, Бурали-Форти, Рассела, Цермело и других двадцатью годами ранее, с малыми пограничными конфликтами, региональными распрями перед лицом мирового пожара. «Беспорядки в пограничных землях математики нужно расценивать как симптомы, в которых выходит на свет то, что скрыто в центре внешне блестящей и гладкой деятельности, – а именно внутренняя нестабильность оснований, на которых покоится все здание империи», – пишет он. Беда в Сараево – это беда Европы. А беда с логикой теории множеств – это беда математики.

Прибалтика не единственная военная или политическая метафора, которую он пускает в ход. Он также заявляет, что вся математика – это «бумажная экономика», где доказательства покупаются и продаются, не имея никакой реальной внутренней ценности. И заканчивает он с революционным пафосом. «Ибо этот порядок сам по себе не может сохраняться, в чем я убедил себя», – пишет Вейль. «И Брауэр, – заключает он, – это революция» (das ist die Revolution).

Брауэру это нравится. Он осыпает друга сердечными благодарностями. «Твое объяснение, как мне кажется, будет ясным и убедительным и для публики», – говорит он. А что касается «спящих, которым пора проснуться», упомянутых Вейлем, то Брауэр лишь смеется. Вейль просто переворачивает их с боку на бок, пока они дремлют в своих кроватях, говорит Брауэр. Скоро они повернутся обратно и продолжат спать.

Вейль не называет имя Гильберта в статье, но после ее публикации в 1921 году мало кто сомневается, на кого он намекает, говоря о «старом порядке». Это Гильберт.

Реакция Гильберта, когда он узнает обо всем этом, ужасна. Он начинает воспринимать интуиционизм Брауэра как экзистенциальную угрозу. Это учение разрушительно, поскольку требует отбросить слишком многое из современной математики, включая величайшие сокровища из математической сокровищницы, если их нельзя вывести с помощью ограничивающих методов конструктивизма. То, что останется, если выбросить доказательства чистого существования, будет лишь разрозненными, заскорузлыми обрезками математики – «жалкими остатками», говорит Гильберт. Как те сгоревшие французские дома в Вердене. Какая нелепость!

Что касается Вейля, то Гильберт отмахивается от него. Беспорядки в пограничье математики? Революция? «Это не революция, а диктатура, – заявляет Гильберт. – Изувечивание науки».

* * *

С точки зрения Гильберта, в революции куда меньше привлекательного, чем в войне. Революции не славны. Они разрушительны. Террор. Огонь. Ужас. Хаос. Именно это Европа начинает видеть в России 1920-х годов. И это же Гильберт видит в Брауэре. А поскольку он воспринимает своего бывшего голландского друга как экзистенциальную угрозу, он открыто выступает против него и переходит на личности: лжепророк. Какой-то шарлатан. Скандальный Месмер. Растлитель молодежи.

Гильберт знает, насколько глубокие шрамы оставил Кантору его конфликт с заклятым врагом, Кронекером, и несправедливая критика последнего. Когда Гильберт полностью осознает суть работ Вейля и Брауэра, это напоминает ему о той несправедливости. Интуиционизм – угроза наследию Кантора. Поняв это, он реагирует с пренебрежением, решимостью и отвращением. Он сокрушается. Он стенает. Он краснеет лицом, сжимает кулаки до побелевших костяшек. Никто не любит экзистенциальную угрозу. Но больнее всего то, что Вейль, его лучший бывший студент, продвигает безумные идеи Брауэра. И он не может этого вынести. Его интеллектуальный сын!

Дело в том, что Великой математической войны можно было бы избежать, если бы Брауэр и Гильберт этого захотели. Как старые друзья, они могли бы встретиться, обсудить все и двигаться вперед параллельными путями при взаимном уважении, если не в дружеском соперничестве – как это было у Гильберта и Эйнштейна в гонке за теорией относительности пятью годами ранее.

Но ничего этого не случилось. Эти двое так и не сели за стол переговоров, чтобы с глазу на глаз обсудить основания математики. Гильберт посещает лекцию Брауэра, но все заканчивается неловким публичным унижением. Однажды они ужинают вместе, но в компании, и вечер тщательно срежиссирован так, чтобы избежать конфликтов; разговор специально уводят в сторону от кризиса оснований. Кто знает, как могло бы пойти дело, прояви они чуть больше стремления к миру?

С другой стороны, возможно, Великая математическая война была неизбежна. Личная встреча могла лишь ускорить неминуемый конфликт. И Гильберт, и Брауэр были известны тем, что твердо стояли на своем. И когда маховик закрутился, столкновение, вероятно, стало неотвратимым. Брауэр как личность был неудержимой силой, а Гильберт по самой своей природе – неподвижной глыбой.