Взлетевшая до небес популярность Эйнштейна имела одно важное последствие: она серьезно повлияла на ход Великой математической войны. Когда Эйнштейна назначают редактором Mathematische Annalen, журнала, где работают Давид Гильберт и Л. Э. Я. Брауэр, – это благо и для Эйнштейна, и для журнала. Но это также ставит его прямо в центр грядущей битвы между Гильбертом и Брауэром, собственные имена которых становятся все более весомыми.
К концу войны Брауэр потерял связь почти со всеми международными коллегами. Война вынудила его уйти в относительную изоляцию. Публикации в Европе иссякли. Встречи были отменены. И Брауэр практически перестал заниматься исследованиями в топологии. Вместо этого он все больше фокусировался на другой своей любви: основаниях математики. Теперь, когда война окончена, он чувствует, что может наконец вернуться к важнейшей интеллектуальной работе над серьезными математическими проблемами в следующем десятилетии.
В Соединенных Штатах мы прославляем 1920-е годы как романтизированное прошлое – «ревущее время». Возвращение с войны. Весь хмельной разгул эпохи Сухого закона, искусство, мода и экономика. Женские купальники избавляются от жалких туник и чулок. Юбки становятся короче. На улицах Нью-Йорка и Лондона начинают появляться коротко стриженные женщины и длинноволосые мужчины. Макияж теряет свое оскорбительное, даже аморальное клеймо в высшем обществе. Автомобили заполняют улицы. Это время блистательных кинозвезд: Чарли Чаплина, Дугласа Фэрбенкса, Мэри Пикфорд. Это век джаза, олицетворением которого стал хит «Я вечно гонюсь за радугой» («I’m Always Chasing Rainbows»). Дела идут в гору.
Брауэр особенно сильно ждет исполнения этой мечты о «возвращении к норме». Он жаждет вернуться в то сообщество, которого ему так не хватало. Письма. Конференции. Встречи. Обмен мнениями. Он был лишен всего этого, живя как одинокий гений, запертый в «голландской печи» нейтралитета. Теперь, когда война окончена, ему не терпится восстановить профессиональные связи. Первым делом после перемирия он отправляет письмо Гильберту с теплыми пожеланиями. «Пусть здоровое сердце вашего отечества преодолеет нынешний кризис, – пишет он. – И пусть немецкие земли вскоре придут к невиданному расцвету в мире справедливости».
Несколько месяцев спустя Брауэр пишет Гильберту еще одно письмо, вспоминая их совместные прогулки десятилетней давности. Те песчаные дюны. Тот голландский пляж. О, их первая встреча! Кажется, это было в прошлой жизни. Война изменила все. Ничто больше не будет прежним – кроме, возможно, их дружбы. Брауэр пишет Гильберту, что дорожит их близостью и ценит все знания, которые передал ему старший коллега.
В октябре 1919 года в Геттингене открывается профессорская вакансия, и Гильберт предлагает ее Брауэру. Берлинский университет делает Брауэру свое предложение. Внезапно он становится самой желанной фигурой в математике. Он расчетливо использует оба приглашения как рычаг, чтобы улучшить свое положение в Амстердаме: поднимает зарплату до законодательного максимума и получает внушительный грант на покупку книг и журналов. Немецкие предложения он отклоняет, полагая, что послевоенный экономический упадок в Германии повысит стоимость жизни и обесценит университетские зарплаты. И он прав. Экономика Германии разрушена и того хуже. Империя распалась. Армия побеждена. Флот потоплен. Колонии потеряны. А народ истощен.