Слово «возвеличивание» – это, пожалуй, преуменьшение. Мы и сегодня восхищаемся умом Эйнштейна. Его имя – синоним всеподавляющей гениальности. А гениальность, надо сказать, всегда видится нам качеством врожденным, а не приобретенным. Поэтому после смерти Эйнштейна 75 лет назад его мозг тыкали, щупали и консервировали в надежде, что однажды он раскроет свои тайны. Раз в несколько лет очередное спекулятивное исследование «на единственном примере» пытается объяснить его гений, разглядывая срез ткани, фиксированный в формалине и парафине. Может быть, все дело в чертовски огромном мозолистом теле?

«Если оно [общество] вдруг увлеклось неким человеком, решив, что обнаружило в нем свои основные устремления, которые движут его, а также средства для их реализации, то этот человек возносится над остальными и как бы обожествляется, – сказал однажды Эмиль Дюркгейм. – Общественное мнение будет наделять его величием, полностью аналогичным тому, которое оберегает богов».

Именно это и происходит с Эйнштейном. Публика 1920-х годов заворожена теорией относительности, даже если не понимает ее. Но сама ее непрозрачность не важна. Непостижимость относительности лишь делает Эйнштейна и его предмет еще более значимыми. Величие прекрасно тем, что оно недосягаемо, а не вопреки этому. Никто не делает сальто на бревне так, как Симона Байлз, не пасует, как Мэджик Джонсон, не совершает решающие броски, как Майкл Джордан, и не танцует на ринге, как Мухаммед Али. Мы восхищаемся их величием из-за его почти инопланетного качества. Мы любим их за их недосягаемость. И потому, не в силах постичь теорию относительности, публика 1920-х фокусируется на человеке, который ее предложил. Статья за статьей. Книга за книгой. Фото за фото. Разговор за разговором. Человек, человек, человек: Эйнштейн.