Гильберт получает подкрепление в лице младшего сотрудника, нанятого им в том же году. Он берет на низшую должность без оклада, пожалуй, самого высококвалифицированного бесплатного стажера во всей истории человечества: исследовательницу по имени Амалия (Эмми) Нётер, одну из самых блестящих женщин-математиков своего поколения.

Нётер принадлежала к поколению, которому повезло воспользоваться плодами трудов Софьи Ковалевской, приоткрывшей двери немецких университетов. Правда, щель в этих дверях оставалась предательски узкой. Судьба женщин все еще зависела от специальных разрешений, одобрения комитетов, состоявших из одних мужчин, и унизительной практики «индивидуальных исключений». «Эта милость может быть отнята у них… легко и произвольно», – жаловалась когда-то Ковалевская.

Даже спустя много лет после прорыва Ковалевской университеты оставались закрытыми для большинства женщин. А тем, кто шел по ее стопам, приходилось с боем брать каждый метр на пути к диплому, постоянно натыкаясь на захлопнутые двери. Германия в этом плане плелась в хвосте. Во Франции женщин пустили в университеты в 1861-м, в Англии – в 1878-м, в Италии – в 1885-м. Но в большей части Германии запрет действовал еще долгие годы.

Причем женщин в Германии не просто не подталкивали к получению высшего образования – им активно препятствовали в этом. Выдающийся (и выдающийся сексист) немецкий историк Генрих фон Трейчке однажды предостерег, что «сдача» университетов нашествию женщин станет «постыдным проявлением моральной слабости». Он был невысокого мнения о мужчинах и еще более низкого о женщинах. Сексистски настроенным реакционерам, вроде фон Трейчке, удавалось не допускать женщин в немецкие университеты лишь до конца XIX века, но им это удавалось. Еще в 1898 году академический сенат Университета Эрлангена заявил, что допуск женщин «ниспровергнет весь академический порядок».

Ситуация несколько улучшилась с изменением немецких законов – сначала перед Первой мировой войной, когда на рубеже веков женщинам разрешили учиться, а затем после войны, когда они получили законное право занимать профессорские должности. Но даже тогда женщинам часто приходилось сталкиваться с нежеланием мужчин сотрудничать на равных.

Пожалуй, ничья карьера не иллюстрирует эти «американские горки» ярче, чем карьера Нётер. Блестящий математик, одна из лучших в своем поколении, она натыкалась на чудовищные преграды на каждом шагу своего мучительного подъема. Даже позже, когда она начала расти профессионально, многие куда менее одаренные мужчины обгоняли ее, легко взлетая на вершину, где царило кумовство, пока она топталась на нижних ступенях. Без денег и должного признания.

В 1900 году поправки в законах позволили Нётер посещать Университет Эрлангена (она стала одной из двух женщин среди 984 студентов), но не давали права быть зачисленной официально. Она так хорошо сдала выпускные экзамены, что университет выдал ей диплом, так и не присвоив статус студента (по сути, предоставив те же условия, что и Ковалевской тремя десятилетиями ранее). Затем, в 1904 году, законы снова изменились. Теперь женщинам наконец официально разрешили поступать на учебные программы. Нётер как раз была на том этапе карьеры, чтобы воспользоваться этим, и была готова к аспирантуре, что она и сделала, завершив диссертацию за три года.

А затем… ничего.

* * *

В течение почти восьми лет после выпуска, пока в 1915 году ее не нанял Гильберт, она продолжала вести исследования и читать лекции, но лишь в «неофициальном» качестве – без реальной должности и без зарплаты. Да и это несправедливое положение было шатким. Будь она кем-то другим, она, вероятно, вообще не смогла бы остаться в Университете Эрлангена. Но ее спасал авторитет отца, который уже много десятилетий был видным математиком и профессором этого университета.

Здесь стоит сделать одно интересное отступление. Отцом Эмми Нётер был Макс Нётер, выдающийся профессор математики в Германии конца XIX века. Из-за этого происхождения Эмми часто приводят как доказательство упрощенного представления о том, что математические способности передаются по наследству. На самом деле для этого нет никаких научных оснований – никакого известного нам «гена математики», – только набор анекдотических случаев с математиками-родственниками, такими как Бернулли или Нётеры. Но контрпримеров гораздо больше. Джордж Буль был сыном сапожника. Карл Фридрих Гаусс – сыном каменщика. Исаак Ньютон – сыном фермера. Да и сам Макс Нётер не происходил из длинной династии математиков. В этом отношении он был уникумом.

Тому, почему такие люди, как Эмми, преуспевают в математике, может быть куда более простое объяснение, чем генетика. Возможно, все дело в странном повороте судьбы в сочетании с самым обычным упорным трудом. Ее отец, Макс, подростком перенес полиомиелит. Вялый паралич остался с ним на всю жизнь, и он пришел в математику отчасти потому, что физическое состояние подталкивало его к сидячей работе. Отец Макса работал с железом в Мангейме, и Макс, вероятно, унаследовал бы это дело, если бы не заболел полиомиелитом. Вместо этого он стал первым в семье, кто получил высшее образование, а также докторскую степень по математике.

Стала бы Эмми столь значимой фигурой в математике, если бы была наследницей кузнечного бизнеса? Сказать невозможно, но ясно одно: в карьере ей сильно помогла известность отца – не генетически, а благодаря среде. Он привил ей любовь к своему делу, а остальное уже история.

Коллегой Макса в Эрлангене был Пауль Гордан – сварливый, импульсивный, блестящий и странный человек. Он обладал редкой способностью производить в уме длинные, сложные математические вычисления, но у него почти не было терпения для обычного диалога. Он был прекрасным оратором, но плохим слушателем: говорили, что он выглядел полусонным, когда говорил кто-то другой, и полусумасшедшим, когда выступал сам. Он также разговаривал сам с собой, когда оставался один – а иногда и в компании. И когда он говорил, он делал это больше руками, чем ртом. Резкие жесты. Активная жестикуляция. Непревзойденная экспрессия. Гордан был человеком скупых слов, неистовых жестов и еще более неистовых уравнений.

Нётер училась у Гордана в аспирантуре и получила докторскую степень в 1907 году, став первой и единственной студенткой, которую он выпустил за всю свою карьеру. Ее диссертация была посвящена теории инвариантов, главной области интересов Гордана – его даже называли «королем инвариантов». Статус протеже «короля» обеспечил ей работу в Геттингене восемь лет спустя. Инварианты были так же важны для общей теории относительности Эйнштейна, как соль и масло для картофельного пюре. Теория инвариантов позволяет моделировать то, как геометрические свойства остаются неизменными при преобразованиях. Общая теория относительности, как ее видел Эйнштейн, постулировала общую ковариантность, утверждающую, что законы природы инвариантны относительно преобразований.

Чего не хватало Эйнштейну в начале 1915 года, так это набора уравнений для описания этого – того, что и он, и Гильберт начинают лихорадочно искать после его визита летом 1915 года. Поэтому для Гильберта было большой удачей нанять Нётер. Когда он начнет искать инвариантные математические формулировки общей теории относительности Эйнштейна, она окажется незаменимой.