Годы спустя, когда в 1902 году Оттолайн вышла замуж за Филипа Эдварда Моррелла, гравитация прошлого вновь дала о себе знать. Не все были в восторге от этого брака – и меньше всех брат Элис Рассел, Логан Пирсолл Смит, который был лучшим другом Филипа со студенческих лет. Логану была ненавистна перспектива этой свадьбы – а возможно, и сама Оттолайн. Логан был «настроен критически и подозрительно ко мне», писала Оттолайн после их первых встреч. И это не было паранойей. Логан заявил Филипу, что их дружба окончена из-за этого брака, и запланировал поездку в Европу, чтобы не присутствовать на свадьбе.
По странному совпадению Оттолайн и Филип поженились точно в то же время, когда у Бертрана Рассела случилось так называемое пробуждение и он якобы в один миг разлюбил Элис. Однако Оттолайн и Рассел тогда не знали друг друга и по-настоящему встретятся лишь через несколько лет.
Тем временем, пока Берти в поте лица трудился над «Основаниями математики», Оттолайн и Филип перебрались в Лондон. Они купили дом на Бедфорд-сквер в Блумсбери. Это был модный, набирающий популярность район на западе Лондона: величественные георгианские особняки и роскошные зеленые скверы здесь соседствовали с настоящими трущобами – поездами, копотью, шумом, дымом, криками, бродягами и захудалыми отелями.
Филип, получивший юридическое образование в Оксфорде, решил баллотироваться, выдвинувшись кандидатом от Либеральной партии в своей вотчине – Южном Оксфордшире. Чета вела неустанную кампанию, совершая обходы одной небольшой общины за другой. Фрайар-парк. Хенли. Уотлингтон-парк. Шиплейк-корт. Ньюингтон-хаус – дом художницы Этель Сэндс, чья мать дружила с писателем Генри Джеймсом и которая пользовалась благосклонностью величайшего либерала всех времен, покойного Уильяма Юарта Гладстона, служившего премьер-министром с 1868 по 1874, с 1880 по 1885, в 1886 и с 1892 по 1894 год.
Одной из первых вещей, которые я прочел, начав работу над этой книгой, был короткий некролог Гладстона конца XIX века – в основном из любопытства, но это вдохновило меня перенять гладстоновскую черту: всегда читать три совершенно разные книги одновременно. Имя Гладстона было мне знакомо, потому что подростком я жил, учился и работал в поместье в Южной Шотландии, которое когда-то было большим особняком, но стало небольшой школой. В столовой там стоял огромный деревянный стол, а большие стеклянные окна выходили на ровную лужайку, переходящую в пограничные холмы и заросли вереска. Каждый обед и каждый ужин люди сидели вокруг этого стола, ели великолепные блюда и обсуждали религию, философию и жизнь. Места во главе стола сервировались по-особому: чашками, тарелками, мисками и блюдцами из фарфорового сервиза, который мы называли «Гладстоны», – посудой, которой когда-то владел сам великий человек.
Не раз одна из этих незаменимых тарелок выскальзывала и трескалась или падала и скалывалась, а иногда разбивалась на куски. Художница, жившая по соседству, время от времени приходила в школу, чтобы починить и склеить осколки. На самом верху дома была ее мастерская – не бог весть какая мастерская, просто маленький стол на чердаке и несколько пластиковых контейнеров с песком. Однажды я прокрался наверх, чтобы взглянуть. Ее там не было, но она оставила разбитые тарелки зафиксированными в песке, приклеивая кусочки один за другим. Я до сих пор вижу их в своем воображении – все эти наполовину склеенные тарелки с зазубренными краями и сохнущим клеем, торчащие из песка. Они возвышались, словно разбитые надгробия. Памятники забытому прошлому. Побитая слава. Давно ушедшее величие.
Величайшая трагедия жизни Оттолайн произошла после их переезда в Лондон. В 1906 году она родила близнецов. Ее дочь Джулиан выжила, но брат-близнец Джулиан умер через несколько дней. Это был сокрушительный психологический удар, и долгие годы Оттолайн страдала от тяжелых приступов депрессии. В том же году Филип неожиданно был избран в парламент, одержав внушительную победу на волне либеральных настроений. У Филипа совсем не осталось свободного времени. Бесконечные заигрывания с избирателями, встречи, заседания парламента. Туда-сюда, беготня, суета. Оттолайн никогда не чувствовала себя такой одинокой. «Надеюсь, он не понимает, насколько мне плохо, – писала она в дневнике. – Я мертва – мертва».
Спустя несколько месяцев Оттолайн решила броситься в то, что называла «великим водоворотом Лондона», – в этот хаос из шумных машин, сердитых толп, высоколобых снобов и некоторых очень интересных людей. В ее районе обосновалась группа Блумсбери – своеобразный кружок писателей, художников и интеллектуалов начала XX века, куда входили Вирджиния Вулф, ее сестра Ванесса Белл, муж Ванессы Клайв, муж Вирджинии Леонард, Эдвард Морган (Э. М.) Форстер, Джон Мейнард Кейнс, Литтон Стрейчи, Роджер Фрай, Дункан Грант. И вскоре (как говорят) Бертран Рассел тоже.
Оттолайн устраивала одни из лучших вечеринок, какие когда-либо видела эта компания. Ее дом стал местом, где уже знаменитые встречались с без пяти минут знаменитыми, а забытые звезды – с теми, кто мечтал прославиться. Премьер-министры, художники, пьяницы, гении. Генри Джеймс, Уильям Батлер Йейтс, Д. Г. Лоуренс. Знаменитый русский танцовщик Вацлав Нижинский стал там завсегдатаем. Люди приходили и уходили. Смеялись и пили. Оставались и танцевали. Размышляли и спорили. Жизнь, искусство, музыка, театр, поэзия, разум. Ее вечера по четвергам столь успешны, что некоторые называют ее «верховной жрицей Блумсбери».
В сентябре 1909 года Оттолайн встречает Бертрана Рассела после того, как их знакомит лучший друг Филипа, Логан – шурин Рассела. Этим летом Логан стал постоянным гостем в загородном коттедже Морреллов близ Оксфорда, и однажды днем он привозит свою сестру Элис и ее мужа Берти к своим старым друзьям.
«Бертран Рассел в высшей степени увлекателен, – пишет Оттолайн в дневнике. – Не думаю, что встречала кого-то более привлекательного, но и очень пугающего: столь быстрый и ясновидящий, в высшей степени интеллектуальный – он словно отсекает ложное от реального. Все, что он говорил, обладало интенсивной, пронзительной убедительностью».
При всей своей пронзительности сам он был глубоко изранен. Рассел с трудом переживает то лето, контролируя финальную корректуру первого тома «Оснований математики». Они с Уайтхедом только что закончили, и он превратился в комок нервов. Начиная книгу, они полагали, что работа займет немногим больше года. Но она разрасталась и разрасталась. В итоге работа заняла почти девять лет и вылилась в три пухлых тома. В одном только первом томе – 666 страниц. В нем используется 400 различных символов – кошмар наборщика, – а тысячи логических высказываний выглядят как сложные цепочки символов, напоминающие уравнения.
Расселу снятся кошмары о книге. Его дом охвачен огнем. Все его драгоценные страницы сгорают в пламени. Возможно, он сгорит вместе с ними. Его преследует гнетущее чувство опустошения, знакомое писателям: ему кажется, что утрата страниц не стала бы реальной потерей, потому что его труд никому не нужен. Он словно Геракл, отрубающий последнюю склизкую голову Гидры только затем, чтобы обнаружить на ее месте новые – и у обеих его собственное лицо.