Никогда еще столько журналистов не освещало войну. Как новостной сюжет, Англо-бурская война имеет все: колоритных лидеров, экзотические пейзажи, трогательный героизм, душераздирающие битвы, тяжелые, холодные человеческие жертвы. Читатели жадно поглощают это. Лондонская Daily Mail становится первой газетой в истории, продавшей миллион экземпляров за один день.
Вскоре война становится и пропагандистской. Некоторые европейские газеты создают романтизированный образ буров. Лихие коммандос. Гордо сидящие в седле. Восставшие против угнетения. Две части Эррола Флинна и три части Оби-Вана Кеноби.
Британские таблоиды делают то же самое, но наоборот. Лондонские газеты изображают британских солдат благородными, симпатичными героями – «Томми Аткинсами». Их редакционные карикатуры тиражируют неприглядные изображения президента Трансвааля Крюгера. Карикатурная обезьяна. Большой бурский медведь. Бородатое чудовище. «Бурский Макиавелли». Отвратительный Крюгер. Уродливый Крюгер. Жирный Крюгер. Крюгер-мерзавец. Да он даже не умеет написать свое имя!
Чернила оставляют пятна. Патриотические чернила въедаются глубже.
И это работает. В Англии уличные настроения до смешного, буйно и «праведно» склоняются в пользу британской войны. Антивоенные митинги регулярно захватываются провоенными фракциями. Их разгоняют. Скандирование. Пение. Контрпротесты. Бросание камней. Удары по лицу. Одно собрание в Глазго было осаждено толпой в 30 тысяч человек. Дома и предприятия известных антивоенных лидеров подвергаются вандализму. Некоторых избивают или ранят ножами. Спустя полгода после начала войны более двух десятков митингов отменены из-за угрозы насилия.
Но в 1900 году в войне наступает перелом, и Рассел постепенно успокаивается. Потрясающая серия британских побед меняет ход событий. Ледисмит. Йоханнесбург. Претория. Блумфонтейн. В местечке под названием брод Пардеберг (Пардеберг-Дрифт) пленен главный бурский командир Питер Арнольдус Кронье вместе с 4 тысячами солдат – это 10 % всей бурской армии. Лондон ликует. Королева Виктория торжествует. А Рассел постепенно успокаивается.
Снятие осады Мафекинга вызывает еще больший восторг в тылу. Это отдаленный, крошечный, незначительный городок из глинобитных хижин и жестяных крыш. Одинокое место, где особо не на что смотреть, – по сути, просто железнодорожная станция на границе «нигде», в песчаной пустоши, примыкающей к пустыне Калахари, как описывает это британский историк Томас Пакенем. Но когда новости о его освобождении достигают Лондона, тысячи людей высыпают на улицы, ликующе исполняя «джинго-танцы» – новые клубные движения, которые они вскоре окрестят словом «мафекинг». Вечеринка продолжается всю ночь. Местами она перерастает в беспорядки. Смех. Крики. Овации. Песни. «ПОМЕРКНЕТ ЛИ ИХ СЛАВА?» – кричит заголовок на следующий день.
С этого момента победа кажется неизбежной. К августу, когда Гильберт представляет в Париже свои 23 математические проблемы, Рассел уже полностью успокоился. Он больше не ходит на вокзал за сводками. Но происходит и нечто иное. Набирает силу движение другого рода – революция в журналистике, которая в конечном итоге окажет глубокое влияние на Рассела и собьет с него спесь сторонника Англо-бурской войны.
В Манчестере, Англия, Чарльз Прествич (Ч.П.) Скотт, редактор либеральной газеты Guardian, стремительно меняет прессу своим новым подходом. Для него газетные репортажи – это форма общественного блага. Газеты должны не просто информировать своих читателей, полагает он, но пытаться направлять их. Речь идет не о том, что читатели должны знать, а о том, что они должны думать. У газеты, говорил Скотт, есть не только материальная, но и «моральная сущность» – она должна не просто информировать, но и влиять. И с самого начала он поддерживает столь порицаемое движение антивоенных активистов и заново легитимизирует его, привнося альтернативную форму патриотизма. Выступать против несправедливых военных действий – это патриотично, по сути утверждает он.
И это работает – по крайней мере, на Бертране Расселе. К концу войны он переживает политическое пробуждение. «В начале войны я был более или менее империалистом», – говорит он годы спустя, добавляя, что к концу войны «Империя стала казаться мне не стоящей того, чтобы ее сохранять».
Рассел будет рассказывать удивительные байки о своем «обращении» в пацифизм, утверждая, что его переход от сурового империалиста к убежденному пацифисту произошел внезапно и без предупреждения – почти как ишемический инсульт. «Перемена в сердце, которая принесла с собой любовь к человечеству и ужас перед насилием», – напишет он позже. Толчком к этому обращению, по его словам, стало не какое-то осознание ужасов войны, описанных в либеральной прессе, а нечто совершенно иное. Не связанное с этим. Оно было вызвано беспокойством за его добрую подругу Эвелин Уайтхед, которая перенесла внезапную и необъяснимую болезнь в 1901 году.
«Она казалась отрезанной от всех и всего стенами агонии, и чувство одиночества каждой человеческой души внезапно переполнило меня», – напишет позже Рассел. Он описывает это чувство как ощущение того, что земля уходит из-под ног. Шаткий фундамент, словно стоишь на зыбучем песке во время землетрясения. Стоя у постели Эвелин, он, по его утверждению, пережил стремительную серию откровений. Одиночество человеческой души невыносимо. Ничто не может проникнуть в душу, кроме любви. Война – это зло. Образование в элитных школах отвратительно. Он выбирает мир. Он отвергает империализм. И он внезапно разлюбил Элис.
Лично меня это не убеждает. Эта история кажется ложью, которую Рассел рассказывает другим – а возможно, и самому себе. Нет сомнений, что он пережил обращение к пацифизму. Но история о мгновенном прозрении сомнительна. Вероятно, это своего рода уловка, призванная оправдать его дальнейшее поведение. В годы после Англо-бурской войны Рассел проявлял варварское пренебрежение к супруге и открыто изменял ей. Он жестоко обращался с Элис, безжалостно игнорируя ее даже во время тяжелой депрессии, а спустя десять лет оставил ради другой женщины. Выглядит это неприглядно, и Берти проявил определенное благоразумие, решив десятилетия спустя сгладить эту истину заявлением о том, что его словно поразило громом. Некий момент обретения божественной благодати. И это у атеиста!
Скорее всего, его чувства по поводу войны меняются постепенно, как и у многих в Англии, ставших свидетелями ужасов Англо-бурской кампании, освещаемых в прессе. И вероятнее всего, чувства Берти к Элис тоже меняются постепенно – а не в результате какого-то мгновенного обращения. Претензии на внезапное спасение всегда сомнительны, особенно если их автор – атеист. Популярные гимны и религиозные тексты рисуют эти моменты «сладостной благодати» посреди шторма, спасающие вас от жалкой участи. Но почему это должно происходить в одночасье? Истина, вероятно, более обыденна, по крайней мере в случае с Расселом. Его мнение о войне меняется неспешно. Его взгляды эволюционируют, а не возникают как гром среди ясного неба. Его любовь к людям – не новость. Она просто становится сильнее. Он определенно беспокоится за свою подругу Эвелин, глубоко переживает ее внезапную болезнь – но я всерьез сомневаюсь, что в этот самый миг он получил откровение о недостатках британской школьной системы. И если он разлюбил Элис, то это тоже происходило долго. У него были другие заботы.