Формально это была война за управление. Половиной золотых приисков Южной Африки управляла одна компания, а львиную долю остальных контролировали еще две. За ними стояли огромные иностранные инвестиции и колоссальные интересы британских банков – и не только британских. Многие работники шахт были американцами. Главными инженерами всех крупных компаний были американцы. Трансвааль обладал ничтожной производственной базой, поэтому страна ввозила из США не только таланты, но и товары. Около 90 % оборудования на золотых рудниках было американским. Люди в Трансваале пили американский виски, глушили американское пиво, ездили на американских фургонах, работали американскими инструментами и носили американскую одежду.

Город Йоханнесбург находился рукой подать от шахт. Это был странный город, растущий взрывными темпами. В конце 1880-х он буквально за ночь превратился из пустого места в крупный центр. Когда золото только нашли, там был грязный палаточный лагерь. Но с вестью о богатствах Йоханнесбург стал городом лихорадки. За полгода он превратился в полноценный дощатый город с настоящими зданиями и магазинами. Через год он разросся так, что его нельзя было пересечь пешком за день. Через десять лет это был один из крупнейших городов Африки.

Но он страдал и от дурной репутации, неизбежной для всех городов фронтира. Быстрый. Злой. Жесткий. Беззаконный. Пьянство, грубость, драки, убийства. Один наблюдатель заметил, что этот город мог бы совратить архангела. Другой назвал Йоханнесбург «городом дьявола».

Президент Трансвааля Поль Крюгер был полон решимости держать этого дьявола в цепях. Его правительство приняло карательные законы, лишающие права голоса иностранцев, женщин и цветных жителей. Страна также удерживала строгую монополию на динамит – важнейший инструмент золотодобычи. Это создавало дополнительные расходы для шахт. То же касалось и перевозок, которые Трансвааль контролировал через железнодорожную монополию. Кроме того, огромным налоговым бременем были обложены иностранцы – на языке буров их называли «уитлендеры».

Защита британской диаспоры в Южной Африке стала для Великобритании оправданием для отправки войск в 1899 году. Барабанная дробь войны зазвучала летом. Все знали: война на пороге. Той осенью начался кризис беженцев. Йоханнесбург опустел. Улицы обезлюдели. Окна крупных контор были заколочены. Поток из 45 тысяч человек бежал из страны еще до того, как той южноафриканской весной раздались первые выстрелы.

* * *

Один человек следит за началом войны особенно пристально – это Бертран Рассел. Война полностью завладевает его вниманием. Фактически он заворожен ею. Настоящий «новостной наркоман», он ежедневно проходит несколько миль до железнодорожной станции, чтобы прочесть последние новости с фронта. «Я не мог думать ни о чем другом, – вспоминает позже Рассел. – Философия по сравнению с этим казалась детскими играми».

Причина его одержимости кроется в том, что в первые недели война складывается для британцев отвратительно. В британском городе Ледисмит 150 британских солдат убиты или ранены, а еще тысяча взяты в плен. В битве на реке Моддер 28 ноября 1899 года британцы переходят вброд мутную реку, кишащую змеями. Солдаты, не погибшие от пулевых ранений, становятся жертвами змеиных укусов. «Все было против нас», – пишет один британский хирург.

Еще три битвы приносят новые бедствия. Сначала происходит сражение при Стормберге. После того как британский командир отдает приказ об отступлении, треть его войск не слышит команды. В возникшем хаосе около 600 солдат оказываются в окружении и попадают в плен. На следующий день при Магерсфонтейне злополучное наступление британцев заканчивается катастрофическим, беспорядочным отступлением. Около 4 тысяч британских солдат обращаются в неуклюжее бегство. «Стадо овец, спасающихся бегством», – говорит один свидетель. Британцы теряют тысячу человек.

Наконец, наступает черед Коленсо, и это, безусловно, худшее из сражений. Там, пытаясь форсировать реку Тугела в узком месте, британцы совершают крупный просчет. Буры провели неделю, роя окопы, практически невидимые для наступающих войск. Люди с ужасом наблюдают, как британские отряды внезапно оказываются в секторе сосредоточенного огня. В одном отчете утверждается, что залпы бурских винтовок звучат как шкворчание бекона на сковороде. Но это не мешает британцам идти в атаку снова и снова – сперва для переправы через реку, а затем для спасения пушек, лежащих на берегу. (Британская военная доктрина той эпохи предписывала: орудия ни в коем случае не должны попасть в руки врага целыми.)

«Мне было дурно от ужаса, – говорит после битвы бурский генерал Луис Бота, – что такая храбрость оказалась столь бесполезной».

В Англии люди толпятся у газетных киосков, читая новости в ужасе. Эти три битвы: Стормберг, Магерсфонтейн и Коленсо – приковывают взгляды британской общественности. Люди читают кричащие заголовки с недоверием. Как могла неотесанная, доморощенная армия победить значительно превосходящие британские силы? Писатель Артур Конан Дойл описывает настроение британцев в суровых выражениях. Пятидневный период, охватывающий эти три битвы, он называет Черной неделей. «Самая черная за всю жизнь нашего поколения», – пишет он.

В следующем месяце происходит еще одна битва. Спион-Коп – и очередная катастрофа. Там присутствует молодой Уинстон Черчилль. Он описывает битву как «кровавую, зловонную бойню». Сотни британских солдат убиты, более тысячи ранены, сотни пропадают без вести. Люди снова стекаются к газетным киоскам – не только в Лондоне, но и по всему миру.