Верный себе, Кантор решает больше никогда не публиковаться в журнале Миттаг-Леффлера. Более того, с расшатанными нервами и глубоко уязвленным самолюбием, он отворачивается от математики – по иронии судьбы, именно тогда, когда теория множеств наконец начинает набирать обороты.

Бесчисленные математики в Англии, Франции, Германии, Италии и других странах развивают его труды. Но, возможно, он поступает мудро, дистанцируясь. Другие продолжают неуклонно осуждать его. Некоторые, как Пуанкаре во Франции, говорят, что многие его идеи следует отбросить. Другие испытывают трудности с энтузиазмом. В важной рецензии на «Основания геометрии» Кантора немецкий математик Макс Симон отвергает философские дискуссии Кантора. Первый перевод работы на французский язык вовсе опускает философскую часть.

«К концу 1885 года, – пишет историк Даубен, – Кантор был во многих отношениях разочарованным человеком».

Софья Ковалевская посещает лекцию Кантора о философии Лейбница, которую он читает примерно в то же время. Она пишет Миттаг-Леффлеру, что это была катастрофа. «Вначале у него было 25 слушателей, затем постепенно число их таяло, сначала до трех, а затем до двух и, наконец, остался только один, – рассказывает она. – Кантор все это выдержал и продолжал свои лекции. Но, увы! в один прекрасный день и этот последний из могикан заявил с некоторым смущением, что он очень благодарен профессору, но что у него столько других занятий, что он уже не в силах следить за лекциями профессора. Тогда Кантор, к неописуемой радости своей жены, дал торжественное обещание никогда больше не читать лекций по философии!»

Но если этот эпизод что-то и доказывает, так это то, что его разочарование всегда касалось того, как принимали его идеи, а не самих идей. Кантор никогда не сомневался в теории множеств, какими бы странными ни казались ее выводы. Напротив, после этого он еще глубже погружается в философские и религиозные аспекты своей теории.

Временами Кантор начинает казаться помешанным, хотя некоторые эксперты пытаются объяснить это тем, что его уход в философию и религию был своего рода уловкой – способом уклониться от критиков и утихомирить внутренних демонов. Вероятно, это правда. Но его религиозность также отражает трагедию его внутренней борьбы. (Перефразируя автора шпионских романов Джона ле Карре, фанатики всегда скрывают тайное сомнение.)

Кантор всегда твердо верил, что его рукой водит Бог. Он развивает теорию множеств не потому, что не уверен в ней. Это не защитная реакция. Он видит свою жизнь в героическом, пророческом свете. Он верит, что вдохновлен свыше – не просто как гений, создавший новую математику, а как сосуд Божий, через который в мир изливаются бесконечные тайны. Кантор уверен в истинности математики, даже когда не может поверить увиденному. У него прямая связь с Абсолютом. Его идеи исходят от intellectus divinus («Божественного разума») – и они поистине велики.

После 1885 года эта убежденность перерастает в мрачную двусмысленность, которой он предается. Снова и снова. Ковыляя сквозь неудачи и критику. «Зависть и злословие открытых или тайных врагов!» Он не намерен сидеть, витая в облаках, уткнувшись в книгу и положив локти на стол. Он будет идти вперед. Один, если надо. Пусть даже с сердцем, полным яда. Да, он параноик, это очевидно. Но он глубоко верит: история его оправдает. Он верит, что математики однажды примут теорию множеств как «совершенно непротиворечивую, строгую и допустимую часть математики», пишет один из биографов.

«Моя теория стоит твердо, как скала», – пишет Кантор несколько лет спустя. Его душевное здоровье – совсем нет.

* * *

В жизни есть три типа личных утрат. Есть естественные, тривиальные потери типа «форс-минор». Это те уколы, что мы чувствуем каждый день, – мелкие жизненные неурядицы, неподвластные нам. Спущенная шина. Испорченное молоко. Деталь Lego, на которую наступаешь босиком среди ночи.

Затем идут крупные, тяжелые и часто травмирующие «форс-мажорные» утраты – вещи, которые мы тоже не можем контролировать, но они намного, намного хуже. Например, смерть родителей. Мой отец умер через несколько дней после того, как я начал писать эту главу о Канторе. В его истории было слишком много тоски по отцу, чтобы я мог продолжать. Прошел год, прежде чем я смог закончить главу, да и то лишь потому, что сроки поджимали. Потеря близкого – это серьезно. Даже сейчас мне трудно писать это предложение.

И все же любые «форс-мажорные» утраты, сколь бы разрушительны они ни были, в каком-то смысле не имеют виновника – в случае естественной смерти они исходят от руки Бога, генетики или простого невезения. Смирение часто начинается с признания бессилия. Сокрушительные трагедии. Внешние причины. Обезличенная рука Вселенной. Непрозрачная божественная воля. Неконтролируемая судьба. Тайны Божьего замысла. Печальный, простой поворот судьбы.

Так было и с Кантором. Убежденный, что он открывает скрытые истины и что его рукой водит Всемогущий Бог, Кантор однажды заявил, что был «логически принужден» открыть теорию множеств. «Почти против моей воли», – сказал он. И хотя это тревожило его всю оставшуюся жизнь, отказ от собственного авторства в каком-то смысле облегчал ему эту ношу.

Но есть и третий тип утраты. Неестественная утрата. Гнусная утрата. Куда более личная. Крупные или мелкие, это потери, когда что-то отнимают у нас не слепой рок или божья воля, а преднамеренные, коварные, эгоистичные действия другого человека: разрезанная шина, украденный кошелек, хладнокровное убийство друга, медицинская халатность.

Пережить неестественную утрату гораздо труднее, потому что мы страдаем дважды: от самой потери и от порой невыносимого чувства несправедливости. Знание того, что за нашей бедой стоит осознанный поступок человека. Понимание того, что утрата неестественна, лишь добавляет к травме обиду. Это отравляет скорбь гневом.

Под гнетом этих тяжелых мыслей разум Кантора на склоне лет утрачивает ясность. У него развивается то, что я называю «комплексом Исаака Ньютона»: болезненная, патологическая ненависть к публикациям, основанная на параноидальной уверенности, что современники хотят ему навредить. Для него они либо кучка вероломных злопыхателей, не понимающих его работы, либо, что куда хуже, они завидуют его гению и эгоистично ненавидят его за это.

«Мои собственные склонности не подталкивают меня к публикациям, – пишет Кантор в 1887 году, вторя Ньютону, жившему за два столетия до него. – И я охотно оставляю эту деятельность другим».

* * *

Следующие пять лет почти все, что он пишет, – это философия или религия; он все больше фокусируется на новой аудитории. Кантор пытается найти подход к католическим властям. 1880-е – это время, когда католическая церковь интересуется наукой больше, чем когда-либо. Новый Папа Лев XIII проявляет особый интерес к науке, в частности к космологии. Наука – это путь в будущее, заявляет он, и поддерживает в Ватикане астрономическую обсерваторию, строительство которой курировал лично. Он наполняет ее лучшим современным оборудованием и нанимает профессиональных астрономов.

Кантор был уверен: союз с церковью сулит многое, но и теория множеств не останется в долгу. Он хочет, чтобы католическая церковь ознакомилась с его взглядами, поскольку теория множеств – это способ понять бесконечную природу божественного, возможно, даже сам разум Бога, отраженный в математике. Разве это не стоит внимания?

Но убедить их – задача не из легких.

Кантор делится своими трудами с кардиналом Иоганном Францелином, деятелем Ватиканского собора и одним из ведущих теологов-иезуитов своего времени. Францелин пишет Кантору в Рождество 1885 года, выражая признательность за полученную работу. «Меня весьма радует, – отмечает он, – что она, по-видимому, занимает не враждебную, а даже благоприятную позицию по отношению к христианству и католическим принципам». При этом Францелин добавляет, что идеи Кантора, вероятно, несостоятельны и «в некотором смысле, хотя автор явно к этому не стремился, содержат ошибку пантеизма».

Сразу после Нового года, в начале 1886-го, Кантор отвечает письмом, заверяя Францелина, что теория множеств безопасна для католицизма. Существует только две бесконечности, утверждает он: одна для Бога и одна для людей. Infinitum aeternum increatum sive Absolutum («вечное, несотворенное или абсолютное бесконечное») недоступно людям и предназначено для божественного. И есть совершенно отличное от него Infinitum creatum sive Transfinitum («сотворенное или трансфинитное бесконечное»), которое открыто для простых смертных.

Через несколько дней кардинал присылает вежливый ответ, подробно останавливаясь на одном мелком моменте, благодарит Кантора за вдумчивое письмо и признает, что, насколько он может судить, «в вашей концепции трансфинитного не кроется опасности для религиозных истин». И все же, добавляет Францелин, он очень занят. Пожалуйста, больше мне не пишите.