В ближайшие месяцы сотни ученых бегут из Германии в ходе исторического академического исхода, который станет известен как Великое переселение. Одни увольняются в знак протеста, другие уходят тихо. Третьи борются, пытаясь сохранить свои должности, но их все равно вынуждают уйти. Большинство просто увольняют. «В то время мы действительно думали, что еще оставалась надежда, что худшее удастся отвести, – напишет Вейль несколько лет спустя. – Все было тщетно».
В Соединенных Штатах Фонд Рокфеллера видит в увольнении этих ученых возможность. Фонд уже потратил огромные суммы на строительство новых зданий в Геттингене и других местах Европы. И он годами поддерживал работу исследователей, финансируя стипендии. Теперь у него появился шанс перенаправить часть этих средств на поддержку профессоров-изгнанников в Соединенных Штатах.
Всего через неделю после протеста Франка сотрудник программы Рокфеллера пишет отчет, подчеркивающий срочность ситуации. Может ли фонд найти стипендии для некоторых из этих профессоров, которые скоро останутся без работы? Многие из них – специалисты исключительного уровня, отмечается в меморандуме. Документ призывает к спасению «традиций учености, на формирование которых ушло столько времени и которые сейчас оказались под столь серьезной угрозой».
Отчет сработал. В течение месяца после отставки Франка Фонд Рокфеллера и другие некоммерческие организации создали на Манхэттене специальный фонд под названием «Чрезвычайный комитет помощи перемещенным немецким ученым» (вскоре они провели ребрендинг, заменив «немецким» на «иностранным»). Подобные группы появились в Лондоне, Франции и Нидерландах, и сотни ученых, бегущих из Германии, вскоре получили поддержку. На первый взгляд программа казалась весьма перспективной.
«Университеты – это одновременно хранилища и фабрики культуры общества, – пишет Эдвард Р. Марроу, исполнительный секретарь комитета, а впоследствии знаменитый журналист CBS в Лондоне, получивший признание за свои радиорепортажи во время «Лондонского блица» и за то, что дал отпор сенатору США Джозефу Маккарти в 1950-х. – Атака на них – это атака на сами символы, которыми живет государство».
Комитет находит места для профессоров-изгнанников, подталкивая ведущие институты Америки потесниться и принять их в свои ряды. Чтобы сделать предложение заманчивее, он предлагает частные гранты для покрытия расходов на зарплаты. Суммы относительно невелики, обычно 1000 или 2000 долларов в год (годовая зарплата полного профессора в середине 1930-х обычно ближе к 4000 долларов). Но для академиков, бегущих из Европы, это невероятно заманчивые предложения, поскольку каждая такая должность открывает гарантированный путь к гражданству США. Американские иммиграционные законы, принятые в начале 1920-х годов, установили строгие квоты на миграцию по странам. Но законы предусматривали исключения для ученых, проживавших в Соединенных Штатах не менее двух лет и занимавших академическую должность. Так что в 1930-е годы программа помощи перемещенным ученым давала не просто временный заработок, но и постоянное гражданство США.
Но перед программой все еще стоят некоторые очевидные проблемы. В Соединенных Штатах 1930-х годов силен антисемитизм – как в университетах, так и в правительстве. 90 % математиков, бегущих из Германии, – евреи, и это вызывает негативную реакцию. В то время как одни университеты встречают бегущих профессоров с распростертыми объятиями, многие другие этого не делают. В некоторых американских вузах действуют давние официальные лимиты на число студентов-евреев, принимаемых каждый год. По некоторым подсчетам, до начала Великого переселения во всех университетах США, вместе взятых, преподавало менее 100 профессоров еврейского происхождения.
В стране свирепствует ксенофобия – всепроникающее недоверие к иностранцам в целом и ненависть к немцам в частности. Негодование времен войны с кайзером все еще сохраняется, а панические страхи перед «красной угрозой» и привели к жестким антииммиграционным законам 1920-х годов. Америка 1920-х и 1930-х годов во многих отношениях – это «земля свободных и дом яростных».
Вдобавок ко всему Соединенные Штаты 1933 года совершенно не могут оправиться от четырех долгих лет ужасной Великой депрессии. Дела обстоят хуже некуда. Университеты вынуждены сокращать рабочие места. Резать расходы. Сокращать всё. Профессорско-преподавательский состав урезан до костей. В 240 колледжах и университетах США в начале Депрессии почти 10 % преподавательских должностей было ликвидировано из-за затягивания поясов.
Оставшиеся преподаватели часто вынуждены обходиться более низкими зарплатами. Целевые фонды сократились. Пожертвования отозваны. Сотни математиков остаются без работы в 1933 году, и ситуация тяжелая повсюду. Одно крупное математическое общество США принимает резолюцию об освобождении от взносов своих членов, которые не могут платить. Молодые американские ученые, не способные найти работу, «вынуждены становиться лесорубами и водоносами», напишет 50 лет спустя американский историк науки Натан Рейнголд.
Финансовые трудности порождают волну недовольства. Многие американские профессора жалуются, что из-за жесткой экономии им приходится тащить непомерную преподавательскую нагрузку. Когда начинается Великое переселение и сотни европейских ученых вливаются в университеты США в предвоенные годы, штатные сотрудники этих вузов яростно протестуют, заявляя, что университеты перенасыщены. Они утверждают, что немецкие ученые вытеснят американских коллег с работы. «Говорить, что в американских университетах засилье иностранцев – это не шовинизм, – пишет в 1933 году новый заведующий кафедрой математики Калифорнийского университета в Беркли. – Речь лишь о том, что талантливым студентам Америки перекрывают пути наверх».
Предвидя такую реакцию, финансируемый Рокфеллером комитет обещает, что ни один американец не потеряет работу во время Депрессии лишь для того, чтобы его место занял иностранец. Комитет решает подкрепить это обещание делом, формируя свои предложения так, чтобы профессора-беженцы получали преимущественно исследовательские должности, а не преподавательские ставки. Это минимизирует их присутствие в аудиториях и позволит им меньше мозолить глаза общественности.
Комитет также решает ориентироваться в первую очередь на признанные заслуги, а не на многообещающий потенциал. Исключительные. Неординарные. Непревзойденные. Лучшие умы в своих областях. Вот кому поможет комитет перемещенных ученых. Такие, как Эйнштейн. Как Вейль. Как Нётер. Комитет искал пристанище для настоящих «рок-звезд» от науки с мировым именем в надежде, что эти выдающиеся иностранцы избегут обвинений в том, что они лишают работы рядовых преподавателей. Ради этого комитет даже вводит возрастной ценз: помощь оказывают только профессорам старше тридцати.
Утвердив эти правила и намерения, комитет начинает работу. Список профессоров, переехавших в Соединенные Штаты, впечатляет. Джеймс Франк оказывается в MIT. Венгерский физик Лео Сцилард, который позже разработает концепцию ядерной цепной реакции и сыграет ключевую роль в Манхэттенском проекте, обосновывается в Колумбийском университете. Эдвард Теллер, который также будет работать над Манхэттенским проектом и позже станет известен как «отец водородной бомбы», находит позицию в Университете Джорджа Вашингтона. Физик Ганс Бете проводит остаток карьеры в Корнеллском университете. Швейцарский физик и будущий нобелевский лауреат Феликс Блох переезжает в Стэнфорд. Курант отправляется в Нью-Йоркский университет. Ученик Куранта Ганс Леви проводит два года в Университете Брауна, а затем переходит в Калифорнийский университет. Венгерский математик Пол Эрдёш переезжает в Пенсильванский университет и становится самым плодовитым математиком всех времен по числу публикаций.
Но даже мириады звезд не способны разогнать мрак зимней ночи.
В этом и кроется трагедия. Поскольку большинство этих профессоров были столь выдающимися фигурами в своих областях на момент Великого переселения, многие из них, вероятно, все равно нашли бы новые должности после бегства – или эти должности нашли бы их сами.
К примеру, когда знаменитый физик Макс Борн покидает Геттинген с семьей, его почти сразу заваливают звонками из университетов, жаждущих заполучить его. Эйнштейн, дела которого идут в тысячу раз лучше, сетует, что никогда не хватит денег, времени или вакансий, чтобы вывезти из Германии всех ученых – а те, кто моложе тридцати, даже не подходят под требования программы.
«У меня сердце болит, когда я думаю о молодых», – пишет Эйнштейн.
После 1933 года Геттинген превращается в жутковатое место. Первая волна увольнений обескровливает университет. «Уже к следующему семестру, – пишет один из студентов, – великой эпохе Геттингена пришел роковой конец». К весне 1934 года большинство преподавателей, которые еще остаются, ищут работу в других местах, а их студенты «спешат закончить диссертации», вспоминает студент.
Нельзя уволить свои лучшие кадры и надеяться на дальнейший успех. На то, чтобы разрушить одно из величайших сообществ математиков и физиков XX века, уходит меньше года. То, что происходит дальше, предсказуемо – возможно, неизбежно. С истощенным штатом Геттинген отправляется на поиски новых профессоров. Он снова пытается завлечь Брауэра, но тот снова отказывается. Затем, после ухода Вейля, главой математического института становится нацистский аппаратчик. Зимой 1933–1934 годов Гильберт читает лекции в Геттингене в последний раз. Однажды, ближе к концу этого последнего курса, Гильберт сидит рядом с новым министром культуры за безвкусным обедом. Министр поворачивается к нему и спрашивает: «Ну, как там математика в Геттингене, теперь, когда она освободилась от еврейского влияния?»
Пострадала ли она?
Пострадала?
«Она не пострадала, господин министр, – говорит Гильберт. – Ее просто больше не существует».