В Геттингене дела обстоят хуже некуда. Город и университет давно были рассадником правого студенческого активизма. Теперь Геттинген кипит омерзительным антисемитизмом. Студенты со свастиками становятся привычным зрелищем в лекционных залах. Немецкий студенческий союз начинает распространять пропаганду в духе «фейк-ньюс». На митингах у университетских зданий выкрикивают антиеврейские лозунги. Радикальные студенты даже устраивают массовое сожжение книг. (Ничто так не говорит «нацист», как добротное сожжение книг.)
Геттингенский профессор Джеймс Франк предпринимает смелый и опасный шаг, выступая против нацистов. Он публично уходит в отставку в знак протеста – исключительный акт неповиновения и мужества.
Франк – выдающийся человек. Он директор Института экспериментальной физики, нобелевский лауреат, титулованный ветеран и самый настоящий герой войны. Он был ранен на фронте и награжден не менее чем двумя Железными крестами. Он еврей, но новый закон не может его сместить, поскольку содержит исключения для таких, как Франк, – награжденных за действительную службу в Первой мировой войне, – или тех, чьи отцы или сыновья погибли на войне. Эти исключения становятся той самой основой для протеста Франка. «Я отказываюсь пользоваться этой привилегией», – заявляет он в письме об отставке.
Все происходящее потрясает семью и друзей Франка. Они боятся за его жизнь. Политическая обстановка накалена, и они пытаются уговорить его уйти тихо. Но он игнорирует их советы и уходит громко, в знак протеста, привлекая как можно больше общественного внимания. Он рассылает письма об отставке университетским чиновникам и нацистскому министру образования – копию которых он уже передал сочувствующему репортеру. «Все это дело было тщательно рассчитано по времени», – вспоминает позже один из членов его семьи, – «чтобы получение писем совпало с публикацией в газетах».
Реакция в Геттингене предсказуемо враждебная, даже среди его коллег. Некоторые хранят молчание, но многие возмущены действиями Франка. «Совершенно извращенная версия этого дела распространялась слухами и бессвязной чепухой», – говорит сочувствующий Рихард Курант. Около 42 профессоров, включая молодого коллегу Франка, немецкого математика Вернера Вебера, подписывают письмо с его осуждением. Они называют его отставку формой активного саботажа. Антинемецкой пропагандой. И в ответ призывают к чистке университетских рядов. «Мы надеемся, что правительство в связи с этим ускорит реализацию необходимых мер по очистке», – гласит их письмо.
Два дня спустя молот опускается. Местная газета Göttingen Tageblatt объявляет об отстранении шести видных преподавателей-евреев под зловещим кричащим заголовком «За ними последуют другие». Курант, который 10 лет возглавлял всемирно известный Математический институт, оказывается в числе первых шести уволенных. Ирония в том, что два дня подряд он и еще один ведущий профессор активно обсуждали протест Франка, раздумывая, не стоит ли им тоже уйти в отставку. Они решили остаться. Лучше сопротивляться изнутри, думали они.
Но нацисты отбирают у них этот шанс. Приняв решение остаться, Курант оказывается уволенным на следующий же день – несмотря на боевые награды, рекомендации, петиции и личные призывы многих коллег. «Я вижу будущее нашего института весьма мрачным, – говорит Курант в письме несколько дней спустя. – Больно думать, какие сокровища будут уничтожены». Какое бессмысленное разрушение!
Задумайтесь на секунду о судьбе Куранта. Это был человек, который, как и Франк, сражался в Первой мировой, служил офицером в окопах, был ранен в бою, горячо работал над исследованиями для военных нужд, даже восстанавливаясь в госпитале, и был награжден за эту службу. После войны он написал буквально определяющую книгу в своей области – чрезвычайно влиятельные «Методы математической физики» 1924 года. Он был пионером государственно-частного партнерства с издателями и промышленными компаниями. И он был талантливым организатором и мастером по поиску средств. В Геттингене он руководил одним из величайших математических факультетов мира, который он построил, несмотря на чудовищную инфляцию 1920-х годов. Одаренный талантом привлекать финансирование, Курант получил огромные средства от Фонда Рокфеллера, использовал их, чтобы добиться встречного финансирования от правительства Германии, и построил здание, оснащенное по последнему слову техники.
Но в 1930-х годах эти патриотические достижения ничего не значат, и те самые деньги, которые он собрал, служат лишь для подпитки слухов против него. В конце концов, это были иностранные деньги, и это добавляет яда в атмосферу, уже токсичную от сплетен. Некоторые студенты обвиняют его в том, что он коммунист. Рассказывают, будто он повсюду носил с собой красный флаг. Утверждают, что он был социалистом с партбилетом. Его обвиняют в том, что он ярый сионист, практикующий «дискриминацию наоборот» – якобы он несправедливо продвигает еврейских ученых.
Вся эта оглушительная пропаганда подавляет его способность защищаться. Его увольняют из Геттингена без колебаний. «Это „устранение“ бьет по мне с почти невыносимой силой, – пишет Курант другу. – Я очень боюсь – и совсем не за свою собственную персону, – что происходит нечто необратимое».
Он задерживается в Германии с семьей еще на несколько месяцев, но бежит из страны тем же летом, вскоре после того, как его младший сын неожиданно выпаливает, что хочет вступить в гитлерюгенд. «Другого разумного выхода, кроме как эмигрировать, не было», – вспомнит Курант в радиоинтервью годы спустя.
Потеря Куранта погружает математический факультет Геттингена в хаос. Несколько оставшихся профессоров обсуждают массовую отставку, но это предложение так и не выходит за рамки идеи. Преемником Куранта назначают Отто Нойгебауэра – математика и будущего историка. Он тоже герой войны и бывший военнопленный, служивший офицером австрийской армии в Италии в 1917–1918 годах, где попал в плен и год провел в заключении в Монте-Кассино.
Но эта работа Нойгебауэру не по вкусу, и он держится всего один день. Он отказывается принести клятву верности новым нацистским боссам, и его увольняют. Год спустя, преследуемый из-за подозрений в еврейском происхождении, он бежит в Данию. На обвинения в том, что он еврей, Нойгебауэр отвечает знаменитой фразой: «Я не имел чести иметь еврейскую бабушку».
Герман Вейль, который теперь стал профессором в Геттингене (его пригласили в 1930 году на место ушедшего на пенсию Гильберта), спешно назначается новым директором Института математики. Это тоже длится недолго. Вейль поначалу принимает должность, полагая, что сможет сопротивляться нацистам изнутри. Но он уезжает всего через несколько месяцев, осознав, что его семья вскоре станет мишенью, поскольку его жена – еврейка. Они тоже эмигрируют в Соединенные Штаты.
Эмми Нётер также вынуждена покинуть университет. Она в числе первых шести профессоров, уволенных вместе с Курантом. Она получает официальное уведомление от министра образования, в котором просто сказано: «Настоящим я лишаю вас права преподавания в Геттингенском университете».
Лишенная права преподавать, она поначалу решает, что сможет принимать студентов у себя в квартире неофициально. Однако на первую же встречу один из ее любимых студентов приходит в нацистской форме. Все меняется очень быстро.
После того как Нётер уволили, геттингенский профессор Эдмунд Георг Герман Ландау пытается провести лекцию. Когда он подходит к аудитории, его встречает толпа из 70 студентов-протестующих, многие из которых одеты в форму СС. Их возглавляет не кто иной, как бывший ассистент самого Ландау, тот же бывший студент Нётер. Толпа блокирует вход в зал, и бывший ассистент заявляет Ландау, что арийские студенты хотят изучать арийскую математику, а не еврейскую. «Оратор от студентов – очень молодой, научно одаренный человек, – говорит Курант, ставший свидетелем этого эпизода, – но совершенно запутавшийся и печально известный своим безумием».