«Позвольте мне придерживаться моей роли изумленного современника», – говорит Эйнштейн, формулируя позицию настолько нейтральную, что она становится почти невидимой. Другими словами: избавьте меня от этого! У него нет никакого желания участвовать, и в конце 1928 года он пишет другу: «Я не намерен бросаться как рыцарь в эту битву мышей и лягушек с еще одним бумажным копьем».

Вместо того чтобы выбирать сторону, Эйнштейн решает подать в отставку из журнала. Но к тому времени колеса уже закрутились. Рубикон перейден. Икар пал. Блюменталь и Шпрингер уже решили, что выбора нет: нужно спускать курок, сжечь все начисто и распустить редакционную коллегию. Блюменталь начинает претворять решение в жизнь, выверяя каждый ход с помощью юристов. Под предлогом реорганизации журнала они распускают совет, заново нанимают Гильберта по новому контракту и предоставляют ему право набрать новый состав редакторов.

Блюменталь убеждает Эйнштейна по крайней мере подыграть роспуску и хранить молчание обо всем этом деле, поскольку теперь его увольняют вместе со всеми остальными. Эйнштейн делает так, как его просят. Он в любом случае не хочет иметь с этим ничего общего. А раз уж распускается вся редакционная коллегия, включая его самого, это действительно не имеет значения.

Когда 1928 год сменяется 1929-м, Блюменталь пишет еще одно письмо в редакционную коллегию журнала, на этот раз за подписью также Гильберта и Шпрингера, уведомляя редакторов, что совет распущен, решение вступает в силу немедленно, состав будет набран с нуля. Совет мертв! Да здравствует совет!

Спусковым крючком для этой встряски, как гласит финальное письмо Блюменталя, стал тот факт, что журнал завершает свой 100-й том. (Поскольку всем известно, что бессмысленные вехи всегда требуют тотальной реорганизации.) Никто на это не покупается, конечно, но это уже не важно. В начале 1929 года дело сделано. Брауэр выставлен за дверь – как и все остальные, кроме Гильберта.

Не многие довольны таким исходом, и уж точно не Брауэр. «Я рассматривал бы возможное увольнение из редакционной коллегии не только как возмутительную несправедливость, но и… перед лицом общественного мнения – как оскорбительное унижение», – пишет он Каратеодори.

Другие потрясены. Каратеодори рассматривает возможность переезда в Калифорнию, где ему предложили должность в Стэнфордском университете – место, где можно укрыться от бури. Эйнштейн больше никогда не вернется в журнал, хотя некоторые надеются на это. Он просто идет дальше. Блюменталь начинает воссоздавать редакционную коллегию в начале 1929 года – без Эйнштейна и без Брауэра.

* * *

По словам одного из биографов, эта история сильно подкашивает Брауэра. Озлобленный и разочарованный, он уходит в своего рода кратковременное, обиженное затворничество. «Он не бросил математику, – пишет ван Дален, – но просто стал невидимым». Брауэр перестает посещать собрания. Он перестает публиковаться. И он замыкается в других своих занятиях.

И словно этого мало, судьба наносит еще один удар. Однажды в 1929 году, когда Брауэр стоит на перроне вокзала в Брюсселе, мимо проскальзывает вор, подхватывает его портфель и исчезает вместе с сумкой и всем содержимым. А в портфеле лежит один из блокнотов Брауэра – своего рода научный дневник, где собраны труды за три года: черновики, мысли, самые сокровенные идеи. Многое из этого не было записано больше нигде.

«Для меня как для ученого это событие означает тяжкое увечье – словно сосне срубили верхушку», – пишет он другу.

Полиция говорит, что надежды вернуть украденный портфель почти нет. И все же Брауэр делает что может. Он нанимает частного детектива. Он дает объявления в местные газеты. Он опрашивает округу. Он предлагает вознаграждение. Он даже идет к ясновидящему. «Но пока, – пишет он другу, – никакого успеха».

В математических кругах без умолку судачат о Брауэре и всей этой истории. Один профессор физики в Геттингене называет все происходящее «скандальной бомбой»: чем ближе вы к эпицентру, тем разрушительнее все кажется, но чем дальше вы находитесь, тем комичнее это выглядит.

Единственное исключение – пожалуй, сам Гильберт. Хотя он и устранился, чтобы на топоре палача не нашли его отпечатков, он, должно быть, доволен исходом. «Все прошло великолепно», – говорит он Блюменталю о том, как коллега справился с ситуацией.

Однако, если Гильберт и парит высоко, то он слишком близко к солнцу, и вот-вот рухнет вниз, как Икар. Он только что выиграл битву, но вот-вот проиграет войну.