Брауэр – «ожесточенный и злонамеренный противник», пишет Шпрингер в служебной записке, которую набрасывает в тот же день. Брауэр и Бибербах угрожали ему и угрожали журналу, пишет он. Они грозят «нанести ущерб „Анналам“ и моим деловым интересам», отмечает Шпрингер, утверждая, что они уйдут в отставку, уведут других редакторов и создадут собственный конкурирующий журнал. Возможно, это не такая уж плохая идея, размышляет Шпрингер. Это могло бы завершить Великую математическую войну с наименьшим количеством пролитой крови. Но он им этого не скажет. Бизнесмен до мозга костей, Шпрингер ведет игру консервативно. Осторожно. Хладнокровно. Скрытно. Настороже. Карты закрыты. Радар включен. И все же он признает: «Основание нового журнала, полностью под руководством Брауэра, было бы лучшим решением всех трудностей».

Шпрингер выходит из этой встречи-засады, готовясь к серьезной драке, к которой, похоже, все и идет. Именно этого, судя по всему, хочет Брауэр. «Кажется, – предсказывает Шпрингер в своей записке, – что он будет вести борьбу до победного конца».

На этом этапе подключаются юристы. Они говорят Шпрингеру именно то, что он хочет услышать: у него договорные отношения только с четырьмя главными редакторами – Гильбертом, Эйнштейном, Каратеодори и Блюменталем. А не с Брауэром! Эти четыре главных редактора, соглашаются юристы, обладают полными полномочиями уволить Брауэра. (Хотя задача усложняется, если Эйнштейн захочет остаться в стороне от всего этого и откажется сделать голосование главных редакторов единогласным.)

Внешний юридический советник, коллега Каратеодори по Мюнхенскому университету, предлагает другое решение. Юрист заявляет, что у Брауэра фактически есть договорные отношения с журналом, по крайней мере неявно. В пользу этого говорит тот факт, что он получает вознаграждение за свой труд. Юрист заключает, что увольнение без должных оснований может быть незаконным согласно немецкому законодательству.

Единственная оставшаяся возможность, говорит внешний юрист, – это то, что мы сегодня назвали бы сценарием «выжженой земли»: распустить редакционную коллегию целиком. Это позволит избежать опасных юридических дебрей, связанных с потенциально незаконным увольнением. В увольнении всех сразу нет ничего несправедливого. Штатные юристы Шпрингера соглашаются.

Так за кулисами строятся планы по роспуску всей редколлегии журнала. Но сначала Блюменталь хочет донести свою позицию до редакторов, надеясь разрешить вопрос посредством более бескровного переворота. Он готовит своего рода обвинительный акт. На данном этапе именно он движет всем процессом. Гильберт прячется. Эйнштейн сбегает. А Каратеодори сдает позиции. Блюменталю предстоит довести дело до конца.

* * *

Блюменталь эмоционально готов выступить обвинителем в этом деле, так как он искренне оскорблен гнусными комментариями Брауэра. «Я совершенно неверно оценил характер Брауэра», – пишет он Каратеодори, вспоминая письмо Брауэра жене Гильберта несколько недель назад. Омерзительно. Только Гильберт все эти годы ясно видел все изъяны в характере Брауэра, заключает он. «Гильберт знал и судил о нем лучше, чем мы». Своевольный! Непредсказуемый! Властный! (Ничто так не разжигает злость, как праведный гнев.)

И все же, когда Блюменталь отправляет письмо всей редакционной коллегии с объяснением позиции Гильберта, оно звучит не так уж неубедительно. Гильберт опасается, что Брауэр подчинит журнал «своей воле», пишет Блюменталь. «И он счел эту угрозу для „Анналов“ столь значительной, что решил встать у него на пути, пока еще в силах это сделать».

Блюменталь описывает проблемы с Брауэром. Его споры с другими авторами перед Первой мировой войной. Его медлительность при рецензировании статей. То грязное письмо, которое он отправил жене Гильберта несколько недель назад. Все это показывает, каков Брауэр на самом деле. «Должен признаться, – заключает Блюменталь, – что я глубоко обманулся в характере Брауэра». Как и Гильберт, он говорит, что хочет освободиться от него. «Я тоже больше не в состоянии сотрудничать с [Брауэром]».

Письмо не вызывает ожидаемой реакции. Почти никто из других редакторов не отвечает. Да и с какой стати? Никто толком не понимает, как относиться к этой буре в стакане воды. Отвечают трое – Бибербах, конечно же, как главный защитник Брауэра. Он решительно выступает против смещения Брауэра, настаивая, что это не просто неправильно, но и незаконно. Двое других ответивших редакторов немногословны. Один указывает, что не согласен с увольнением, но просит не втягивать его в это. Второй заявляет, что тоже не может одобрить увольнение Брауэра, в частности потому, что не считает медлительность редактора и задержки в публикациях достаточным основанием для отставки. (Длительные задержки традиционно были в порядке вещей у научных изданий; сегодня некоторые журналы даже строят свои бизнес-модели на быстром рецензировании и ускоренной публикации – или имеют специальные опции экспресс-публикации.)

Тем временем все хотят знать, что думает Альберт Эйнштейн. За кулисами несколько человек обрабатывают Эйнштейна, надеясь, что он примет сторону Гильберта. Они видят в Эйнштейне ключевую фигуру – не только в этом споре или для журнала, но и в жизни, если не в истории человечества. Эйнштейн носит свою богоподобную славу как вторую кожу, хочет он того или нет.

Но Эйнштейн не глотает наживку. Он не хочет иметь с этим ничего общего. Сейчас даже меньше, чем в начале. И зачем ему вмешиваться? Все это бессмысленно и мелочно. Он называет это дело Froschmäusekrieg («война мышей и лягушек»). Несомненно, можно было найти другой способ решения проблемы – в идеале такой, который не требовал бы ни вмешательства, ни внимания со стороны Эйнштейна.

«Если бы болезнь Гильберта не придавала этому трагический оттенок, – пишет Эйнштейн, – эта чернильная война стала бы для меня одним из самых смешных и удачных фарсов, разыгранных людьми, которые воспринимают себя смертельно серьезно».

Дело не только в этом. Вспомните: Эйнштейн знает, что Брауэр – в некотором роде безумец. Они уже видели доказательства этого в письмах Брауэра и его спонтанном визите к Шпрингеру. Эйнштейн чувствует, что спящего медведя ранили. Эйнштейн знает, что есть длинный список математиков, с которыми Брауэр враждовал годами. Он не собирается добавлять свое имя в этот список. Для него Брауэр – «невольное подтверждение теории Ломброзо о тесной связи гениальности и безумия».