Брауэр, принимая типичную для него позу негодующего протеста, воспринимает все это как несправедливое оскорбление. Он исключительный редактор. Все должны это знать. И Гильберт поступает с ним несправедливо. Он буквально написал учебник по топологии – той области, за которую он отвечает в журнале. Он упорно трудится, чтобы вникнуть во все статьи, которые редактирует. Он ведет обширную переписку с авторами. Он подолгу обсуждает правки. Да, он медлительный и непростой – но в хорошем смысле. Требовательный, но не проблемный. Тщательный, без малейшего намека на упрямство. Обстоятельный, но не выходящий за рамки разумного. Проницательный, но никогда не мелочный. Он не просто одаренный редактор. Он – редактор от Бога.

И теперь он возмущен. Это не просто вопиющее оскорбление – это фактически незаконно. «Анналы» принадлежат редакторам, включая его. Это их коллективная ответственность, а не собственность одного человека. Его имя стоит в списке редколлегии наряду со всеми остальными. Ни один редактор не может «присвоить» себе полномочия всего совета, считает он.

О чем думает Гильберт? Ведь Брауэр давно им восхищается. Брауэр называет его «первым математиком мира». По словам ван Далена, Геттинген для него – «второй научный дом». Он считает двух других главных редакторов, Каратеодори и Блюменталя, близкими друзьями. И Эйнштейна тоже, конечно.

Но есть и кое-что еще. Это увольнение ранит Брауэра до глубины души сильнее, чем кто-либо мог ожидать. Один из друзей Брауэра позже отметит, что тот ведет простую, красивую и чистую жизнь. Солнце. Упражнения. Математика. Упорный труд. Легкий ужин. Сон. Позиция в журнале – огромная часть этой нормальной повседневной рутины. Потерять должность вслед за аптекой – это удар, которого ему не вынести. Словно кто-то взял и снес его хижину в Бларикюме.

Поэтому, когда 2 ноября 1928 года он отправляет короткую записку в качестве формального ответа Блюменталю и Каратеодори, она сочится ядом. «После тщательного рассмотрения и обширных консультаций», – заявляет он, – он может сделать лишь один вывод: Гильберт «не в своем уме». Он настаивает на предъявлении справки от врача и получении письменного заявления от жены Гильберта касательно его психического состояния, прежде чем продолжать дело.

Затем он рассылает письма всем остальным редакторам и издателю журнала, преподнося историю в выгодном для себя свете и взывая к их чести, если не к чувству негодования. Истинная причина, по которой Гильберт хочет его уволить, злонамеренна, говорит он, – это гневное желание «навредить и нанести мне ущерб любым способом». Разумеется, это никак не связано с работой Брауэра как редактора. В версии Брауэра эта ссора тянется уже восемь лет, с тех пор как Гильберт пытался завербовать его в Геттинген в 1920 году. Брауэр сказал «нет». Он отверг Гильберта, и теперь старик пытается заставить его заплатить. Классический случай «зелен виноград». «Гильберт копил в себе постоянно растущую злобу на меня», – пишет Брауэр.

Действия Гильберта – это действия больного человека, пишет он в письмах другим редакторам. Он утверждает, что Каратеодори фактически признал это в разговоре с ним, когда они встречались несколько дней назад в Амстердаме. И он подозревает, что единственная причина, по которой никто еще не подал голос протеста, – это угасающее здоровье Гильберта. Кто захочет пинать умирающего, который стоит одной ногой в могиле?

* * *

Блюменталь точно знает, что делать, и бросается в бой. Услышав, что Каратеодори планирует уйти в отставку, Блюменталь просит его держать уход в тайне, чтобы это не выглядело так, будто он увольняется в знак поддержки Брауэра. И он немедленно пишет письма всем остальным редакторам и издателю, прося их не вступать в контакт с Брауэром, пока у него не будет возможности подготовить надлежащий ответ. Он составляет ответ в течение следующей недели и отправляет его Куранту на проверку.

Но Брауэр к тому времени уже переходит в наступление. Он садится на поезд в Германию, сходит на платформу в Берлине и встречается со своим другом Бибербахом – главным соучастником по бойкоту конгресса в Болонье ранее в том же году. Бибербах, как и Брауэр, является редактором журнала, и он соглашается отплатить услугой за услугу (ведь Брауэр поддержал его протест в Болонье), став ключевым союзником Брауэра в истории с увольнением. 13 ноября 1928 года они вместе без предупреждения появляются в офисе журнала в Берлине.

Издатель Фердинанд Шпрингер подумывает выскользнуть через черный ход, но передумывает. Он, конечно, прекрасно осведомлен о происходящем, и это заставляет его задуматься. Встреча с Брауэром и Бибербахом – ай-ай-ай! Но, возможно, ему стоит их принять. Если он их отвергнет, это может дать Брауэру дополнительные боеприпасы для публичной кампании по очернению. Кроме того, Шпрингер – бизнесмен. Готов поставить все на карту!

Поэтому Шпрингер приглашает их войти. Он садится и выслушивает их. Но он не делает секрета из того факта, что он на стороне Гильберта «из дружбы и восхищения». При этом он ловко прячется за удобной официальной позицией о независимости редакции. Он заявляет, что, как издатель, отвечающий только за деловую составляющую журнала, он не может вмешиваться. Ему даже не следует высказывать мнение по таким вопросам.

Брауэр и Бибербах наседают: пусть Шпрингер прояснит юридические полномочия Гильберта. Имеет ли главный редактор право принимать такие решения единолично? Шпрингер уходит от ответа: он не может ничего сказать, не заглянув в контракт Гильберта, а прямо сейчас он к этому не готов. Да и с юристами надо бы сначала посоветоваться.

Хорошо-хорошо, соглашаются Брауэр с Бибербахом. А как насчет арбитража? Может, назначить посредника? Возможно, отвечает Шпрингер. И, честно говоря, добавляет он, хотя юридически журнал принадлежит его компании, духовно он никогда не был ее собственностью. Это всегда был журнал Гильберта – точно так же, как раньше это был журнал Клейна.

Они уходят, оставляя озадаченного Шпрингера.