Инцидент с Лебегом был лишь одной из нескольких склок, в которые Брауэр оказался втянут перед Первой мировой войной. В 1909 году он вел гневную полемику с Артуром Морицем Шёнфлисом, в которой Гильберту пришлось выступать посредником. А до этого у него была стычка с математиком Паулем Рудольфом Евгением Янке, который ознакомился с одной из ранних статей Брауэра.

Случай с Янке оказался весьма показательным, так как полностью раскрыл натуру Брауэра, даже когда тот был еще аспирантом. Янке вовсе не был груб. Он отметил, что, хотя методы Брауэра новы и оригинальны, его результаты повторяют работу, которую сам Янке опубликовал ранее. Брауэр, должно быть, не знал о его труде, предположил Янке. Может быть, ему стоит добавить «короткую заметку в том же журнале и, по возможности, в следующем номере, чтобы признать мой приоритет в упомянутых результатах», – предложил Янке. Но Брауэр был непреклонен. «Вижу, мой трактат вас заинтересовал», – ответил он. А затем ошарашил собеседника, заявив не просто о приоритете, а о своем превосходстве. «Ваш конечный результат – лишь побочный продукт моего главного открытия», – отрезал он.

В своих личных заметках того времени Брауэр писал: «Когда [Исаак] Ньютон открыл законы притяжения и вывел из них законы Кеплера, Кеплер не захотел бы выудить (didle) у него эту заслугу». (Didle – это длинный шест, используемый для вычерпывания грязи при углублении каналов. Это и существительное, и глагол, а также специфически голландское оскорбление.)

В начале 1912 года Брауэр обменялся тремя резкими письмами с Фридрихом Энгелем, еще одним маститым ученым, и проблемы с Брауэром не утихли и после войны. Некоторые даже уверились, что наставник Гильберта Клейн покинул пост в Mathematische Annalen именно потому, что его вконец измотали бесконечные дрязги Брауэра.

В общем, есть все основания полагать, что в 1928 году дело не ограничивается лишь тем, что у Гильберта накипело по поводу интуиционизма. Брауэр нажил немало других врагов. Он создавал проблемы не раз и не два – и все это становится для Гильберта негласным оправданием для его увольнения. В то же время каждый из этих эпизодов был относительно мелким. Даже в совокупности они – лишь слабое прикрытие, которое Гильберт использует, чтобы обосновать изгнание Брауэра из редакционной коллегии. Но он пускает их в ход. Журналу будет лучше без Брауэра, говорит Гильберт. Спрос на места в этом престижном совете высок. Стать редактором журнала – высокая честь, одна из высочайших. Самые блестящие умы в этой области. Он и Эйнштейн – редакторы. Кто бы не хотел оказаться в их числе?

И все же, могут ли быть сомнения в истинной подоплеке дела? В 1928 году Гильбертом на самом деле движут его мечты образца 1900 года: оправдать Кантора и спасти Королеву Математику. «Никто не изгонит нас из рая, который создал для нас Кантор», – провозглашает Гильберт. Формализм призван обезопасить его, и он стремится устранить любую преграду, угрожающую этому раю. И если это означает исключение Брауэра из журнала, он пойдет на это.