Эйнштейн – не единственный невинный наблюдатель, который опасается растормошить медведя. Упрямая твердолобость Брауэра ни для кого не секрет. Как напишет New York Times годы спустя, с тем же упорством, с каким Витгенштейн однажды отказывался признать, что в кабинете Рассела нет носорога, Брауэр всегда отказывается признать существование чего-либо, если «явная мысленная конструкция не подтверждает его существования». В этом заключалась вся основа его конструктивистской математики.

Эта негодующая непримиримость подпитывается еще и огромным эго. Его лучший друг, голландский поэт Карел Схелтема, умерший от травмы головы в 1924 году, видел эту его сторону. Когда Схелтема в 1908 году написал книгу литературной критики об авангардном движении начала XX века, известном как «Восьмерка», Брауэр написал рецензию на книгу друга для академического издания Tijdschrift voor Wijsbegeerte («Журнал философии»). Однако журнал отклонил его рецензию – к великой досаде Брауэра. Он был возмущен. Брауэр писал Схелтеме, что редакторы посмели оставить заметки и предложения на полях его рукописи и вернули ее ему. «Карандашные каракули на статуях Донателло!» – язвил он. Позже он сжег испорченную копию со словами: «Я не хотел, чтобы она пережила это оскорбление».

Это воловье упрямство Брауэра-человека в полной мере проявляется в Брауэре-редакторе. Вся его карьера напоминает игру в классики на грязном торфяном болоте – бесконечные прыжки от одной «научной перепалки великих мужей» к другой. Например, в 1911 году он сцепился с математиком Анри Лебегом: они спорили, кому принадлежит авторство доказательства, к которому оба пришли независимо. Лебег настаивал на своем приоритете, считая, что он первым припал к этому источнику знаний.

Лебег производил впечатление тщеславного сноба, желающего поставить младшего коллегу на место. Брауэр был дерзок и возмущен – если не сказать разгневан праведным гневом. Суть в самом доказательстве, по сути заявлял он. Первенство не имело значения, утверждал Брауэр. Доказательство Лебега никуда не годилось. Оно было плохим. Ложным и неполным!

Блюменталь только начинал работать редактором в журнале Mathematische Annalen, когда в 1911 году разворачивался этот спор (в тот самый журнал позже придет Брауэр, и именно оттуда Гильберт будет пытаться его устранить в 1928-м). Блюменталь немедленно оказался в самом пекле этой схватки. Он оказался втянут в конфликт, хотя и пытался оставаться официально объективным.

В письме Гильберту того времени Блюменталь признавался, что Лебег казался ему более убедительным. Работа Лебега была более доступна, для начала. Топология была зарождающейся областью – это одна из причин, по которой журнал наймет Брауэра редактором несколько лет спустя. Но в 1911 году в штате не было такого профильного специалиста, и Блюменталь признавался Гильберту, что толком не мог даже понять работу Брауэра из-за его отвратительного стиля письма. Он изо всех сил старался быть посредником, но одна вещь ему не нравилась – тон Брауэра. Кем он себя возомнил?

Его корреспонденция, говорил Блюменталь Гильберту, имела «по моему мнению, недружелюбный и неприятный оттенок».

Блюменталь решил написать Брауэру как посредник. Ваша записка Лебегу была очень грубой, написал он, и ее легко могли истолковать неверно. Ваши обвинения в том, что его доказательства ложны и неполны, были чрезмерными, добавил он. Они отдавали гиперболой и к тому же были нелогичны. Ведь «ложное» и «неполное» – это не одно и то же, и эти понятия кажутся противоречащими друг другу. (Как в том старом анекдоте: «Еда в этом ресторане ужасная! Да и порции такие маленькие».) Никто не оспаривает ваш приоритет в вашем собственном фундаментальном доказательстве, отметил Блюменталь, так почему бы не пересмотреть ваше письмо?

Брауэр отверг совет. Тем летом он несколько раз писал Блюменталю, жалуясь на Лебега – на его неучтивость и на то, что его доказательства были настолько плохи, что они «вряд ли, по моему мнению, заслуживают этого названия». Вот моя интерпретация взглядов Брауэра в виде короткого колкого стишка: