Жизнь – это волшебный сад. С дивными, мягко сияющими цветами. Но среди цветов бродят гномы, и я их боюсь.

Пятнадцатого октября Гильберт пишет гневное письмо Эйнштейну, прося разрешения выступить в роли кукловода в странной аппаратной игре по смещению своего соперника. Брауэр должен уйти! Гильберт сообщает Эйнштейну, что на следующей неделе планирует отправить Брауэру второе письмо – с благодарностью за службу и уведомлением об исключении из Mathematische Annalen. Это критически важное решение, которое всецело в его власти. «Я хотел бы отметить, – добавляет Гильберт, – что мое решение окончательное и пересмотру не подлежит».

Ни при каких обстоятельствах Гильберт не станет больше работать в одной редколлегии с Брауэром, заявляет он. Он не может. Это не личные счеты, уверяет он Эйнштейна. Это вопрос принципа. Здесь не замешаны ни личная гордыня, ни губительное эго, утверждает Гильберт. Это самосохранение. Спасение. Праведный гнев. Или он, или я – вот что по сути говорит Гильберт.

Журнал прекрасно жил до Брауэра, и без него всем станет только лучше. Гильберт и Эйнштейн – двое из четырех главных редакторов, наряду с греческим математиком Константином Каратеодори и протеже Гильберта Людвигом Отто Блюменталем. Исключить Брауэра в одностороннем порядке – в их власти, говорит Гильберт. И почему бы нет?

* * *

История умалчивает о выражении лица Эйнштейна при чтении этого письма, но, скорее всего, он стонет, хмурит брови и закатывает глаза. Провоцировать Брауэра – совсем не то, чего хочет Эйнштейн. А увольнение – это серьезная провокация. Это не просто тыкать медведя палкой – это все равно что разбудить голодного зверя пощечиной, вытряхнуть Ursus amsterdamus из долгой зимней спячки, ткнуть чудовище в глаз, угрожать его потомству, намазать себе шею медом и сунуть ее прямо в пасть медведю. Зачем умолять зверя сомкнуть челюсти на твоей шее? Избавиться от человека – вообще дело непростое. А Брауэр к тому же не простой человек. С ним лучше не шутить, и Эйнштейн это знает.

Но Гильберт настаивает: Брауэра надо убрать. Он позорит и себя, и их. Он унизил Королеву Математику на конгрессе в Болонье, призывая бойкотировать немцев. Брауэр не поленился потратить силы и деньги на печать и рассылку своих глупых, мелких, подрывных памфлетов с призывом «Не ездите в Болонью!». Эта рассылка «оскорбила меня и, я полагаю, большинство немецких математиков», – заявляет Гильберт.

В качестве дополнительного аргумента за отставку Брауэра Гильберт заявляет, что обсуждал этот вопрос с Феликсом Клейном три года назад, незадолго до смерти Клейна. И Клейн тогда согласился с ним, утверждает Гильберт. Так что Цезарь на месте, большой палец вниз, выпускайте львов – и Ave Imperator, morituri te salutant («Славься, Император, идущие на смерть приветствуют тебя»). Брауэр должен уйти!

Гильберт отправляет еще два письма другим ключевым редакторам, работающим с ним и Эйнштейном, и ждет неделю. Один, немецкий математик Отто Блюменталь, выражает согласие. Другой, греческий математик Константин Каратеодори, хранит молчание, а Эйнштейн… ну… ай-яй-яй!