В 1928 году проходит очередной Международный конгресс математиков – на сей раз в Болонье, в Италии, под председательством самого «его превосходительства» Бенито Муссолини. Да, ситуация странная, но организаторы наконец-то решают прекратить бойкот, длившийся целое десятилетие. Немецких математиков допускают обратно на встречу после продолжительной изоляции, и Гильберт триумфально возглавляет делегацию из 67 немецких коллег. Он выступает с одним из ключевых докладов, делая громкое заявление о своей любимой науке: «Любые границы, особенно естественные, противоречат природе математики». Письменная версия его речи включает фразу: «Математика не знает рас». Но не все настроены так позитивно. Французский математик Пикар, известный своими антинемецкими взглядами, продолжает с горечью настаивать на исключении немцев – но безуспешно. И есть еще один источник протеста.
Некоторые немецкие математики тоже решают бойкотировать конгресс, надеясь торпедировать его так же, как была подорвана встреча 1920 года, когда они провели отдельное собрание в Наугейме.
Суть претензий этих сторонников бойкота малопонятна, хоть и обоснованна. Они возражают против того, что, хотя немецким математикам наконец снова разрешено посещать конгресс, участвовать и выступать с докладами, их тем не менее вынуждают регистрироваться в категории «наблюдателей», а не допускают в качестве полноправных «членов». Это все равно что получить приглашение на свадьбу и фуршет, но остаться за дверями во время праздничного банкета.
Если вы просто хотите послушать доклады, то на практике это различие не имеет никакого значения. И все же оно попахивает дискриминацией – особенно потому, что организационно этот «статус второго сорта» может помешать некоторым представителям Германии полноценно участвовать в управлении конгрессом. Несколько математиков-активистов возмущены этим ощущением частичного исключения.
Самый заметный протестующий – немецкий математик Людвиг Георг Элиас Мозес Бибербах. Он привлекает Брауэра на свою сторону, и уговорить того нетрудно, ведь у Брауэра обостренное чувство справедливости и он всегда яростно защищает то, что считает правым делом. К тому же он «мастер лелеять обиды», как отмечает современный математик Хесселинг. Брауэр поддерживает бойкот и агитирует за его расширение, сочиняя памфлет, призванный пристыдить немецких математиков, если они решат поехать. Зачем им это? «Каждый математик должен сам решить, возможно ли участие в планируемом конгрессе без глумления над памятью Гаусса и Римана, культурным значением математической науки и независимостью человеческого духа», – пишет Брауэр.
Гильберт потрясен. Бойкот и памфлет приводят его в ярость; он называет это «политическим шантажом худшего пошиба». Для него возвращение на конгресс – это триумф, а не унижение. Он, как и многие, верит, что математика универсальна, она стоит выше культур и наций. Достаточно беглого взгляда на науку, говорит он, чтобы увидеть: открытия совершают люди из самых разных стран. Математика не знает рас!
В конце концов, бойкот с треском проваливается. Всем все равно. Все едут. Конгресс проходит успешно. А многие ломают голову над тем, зачем Брауэр вообще в это влез. Встретив Альберта Эйнштейна несколько месяцев спустя, физик Макс Борн искренне недоумевает, зачем Брауэру было поднимать такой шум, ведь он даже не немец и никогда не подвергался исключению. «Гильберт считал, как и все мы, – говорит Борн Эйнштейну, – что поведение Брауэра было глупым – и странным. Он оказался большим националистом, чем сами немцы».
Эйнштейн помалкивает. Он знает, что Брауэр – натура взрывоопасная и непредсказуемая. С него хватит дразнить медведей. Гильберт, с другой стороны, в бешенстве. Он снова видит по ту сторону ничейной полосы старого врага – Брауэра. Еще в Болонье он начинает обрабатывать одного из своих коллег-редакторов журнала Mathematische Annalen по поводу их голландского коллеги. Не могут ли они исключить его из редсовета журнала? – спрашивает он.
А затем, осенью 1928 года, вернувшись с конгресса, Гильберт получает новый удар. Страшный рецидив анемии валит его с ног. Пять недель в больнице, снова на волосок от смерти. Но когда он наконец выписывается, он готов к войне.