КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. Лен Або и Бьёрнеборг. С ало. Часовня Святой Анны. 2 (13) августа 1784 года.
Август жаркий в этом году. Хорошо, что я под навесом и треуголку можно снять. Я бы и мундир с рубахой снял. А то хоть и в тени, но потный. Второй год из-за исландского вулкана погода чудит. Лаки. Лаки — бог обманщик. Зима же, наверно, снова будет холодной.
— Государь, — вырывает меня из размышлений голос телефониста, — Семеновцы у моста в Халико вступили в бой, просят поддержать огнём.
Потерпят пока. Арта ещё за Салонйоки, минут пятнадцать могут и сами продержаться.
Зол я немного на гвардейцев. Умудрились под Бьёрнеборгом осаду не удержать. Если бы не казаки, так вообще бы полегли там геройски. А оно мне надо? Губить полки без толку? Впрочем, этих-то надо как раз прореживать. Резки они больно. Со старшей моей снохой многие дружбу водили. Могут меня в том, что задумал, и не поддержать. Сильно не поддержать. Того и гляди… Потому пусть пока проявят себя в геройстве. Побольше. Зря что ли я их в самое горячее место определил?
Иным героям «героя» полезно присваивать посмертно.
Снова дзынькнул телефон. В горловине динамика начало что-то бурчать.
— Опять, Ваше Величество, Семеновцы звонят, — расшифровал кваки связист, — командующий полком майор Салтыков убит, начальство принял капитан Бобарыкин, с моста отошли, держат за ним берег, снова помощи просят.
Салтыков убит? Что ж, как говорится, «награда нашла своего героя». Дерзить теперь святому Петру будет.
Но, хошь-не хошь, а надо помогать. А то развернуться не успеем.
— Сергей Козьмич, — обращаются я к генерал-адъютанту, — гренадеры развернулись?
— Да, Государь, — отвечает Вязьмитинов.
— Отошлите полк генерал-майора Орлова на Халико к мосту, — путь поддержат Семеновцев ручницами.
— Но, Государь, их задача ваш КаПэ прикрывать!
— Егерей и Конногвардейцев пока мне хватит, — отрезаю возражения, — как развернёт армию Репнин, так гвардию и отзовём. Да выполняй уже, пока не поздно!
Вязьмитинов поспешил к аппарату. Как хорошо с телефонией-то! Даже такой! Не надо вестовых рассылать. Впрочем, тут не далеко всё. До места боя Орлову километра два с половиной. Минут десять бегом со всей нагрузкой. Должны сдюжить Семеновцы. За ним в полукилометре ещё и Измайловцы стоят. Вот и проверим гвардейское братство. Не всё же господам офицерам по кабакам вино пить, девок жать, на дуэли вызываться и политику Царя-Батюшки обсуждать. Да жену его молодую.
Испокон веков Гвардия не только опора Трона, но и источник проблем для монарха. Потому время от времени нужно гнать её в ад. А то совсем берега попутают и будут решать, кто вместо нынешнего Императора им люб. Пока там три группы мнений. За меня (пусть будет пока), за Михаила и за Павла. Но, той же Лисавете для государственного переворота хватило кучки гвардейцев. Ещё меньше Орловых хватило, чтобы меня прежнего задушить гвардейским же шарфом.
А пока битва. Пусть не Армагеддон или Рагнарёк, но, не скрою, положение неприятное.
Мой венценосный племяш прытким оказался. Сам в Стокгольме головы рубил, пока здесь Мейерфельдт-младший мою гвардию гонял. Впрочем, и мы шведа били. Не раз приложили старого фельдмаршала. Но, я и не напирал. Пока мои пароходы стояли — логистика шведов была получше. Да и политика требовала одной, но решительной битвы. Вот и пришлось Густава вызывать.
Финнам эта наша семейная война давно поперёк горла. Неудивительно что в Або запели о мире, и неделю назад Сейм запросил автономии. Мысль была местная, но нам пришлось немного толчок дать. Делегаты их, с этим воззванием, отплыли в Швецию. Другая группа направилась ко мне. Вот и встретил я их у Сало. Мне конечно вся Финляндия пока ни к чему, но им, пока, незачем об этом знать.
Вот Густав и поспешил. Собрал всё что мог, включая полки находившихся под следствием офицеров-померанцев (тех которых привела с собой София — его мать, мать его). Потом прыгнул через море. Тут ловушка и захлопнулась. С минами в брикетах-то нам металлоискатель, наскоро собранный Клементьевым и Петровым, помог быстро разобраться. Я конечно подсказал кое-что. Поставил задачу. Но, я не электротехник, так что рассчитали и скрутили местные всё сами. Ломоносовская школа! Не Кулибиным одним!
В общем, позавчера пароходы дали шведам бой в Архипелаговом море. Кого потопили, кого отогнали. Непросто теперь из Швеции в Финляндию добираться. Вот видно и решил Густав III, что, пока я здесь беседую с финнами с малыми силами, можно до меня добраться и разбить наголову. Или об голову. И смог-таки раньше Репнина с Хрущевым! Армия моя ещё не успела через эту Сало-реку перебраться, а вот шведы с ходу в бой. Прямо как дедушка мой учил. Карл XII. Двоюродный конечно.
Один мой дед гонял другого по России и Европе. А потом наоборот. Теперь вот сошлись мы с ещё одним родственником, чтобы вернуть корону моей несостоявшейся жене.
Тесен монарший мир. Джон Игл Вашингтон — вот тоже, без пяти минут, король Североамериканский. Я туда даже графа Мюнхгаузена отрядил. Пусть «самый правдивый человек в мире» посмотрит: не наше ли это романовское отродье?
Смотрю, в свой бинокуляр. Удерживает гвардия с гренадерами шведский авангард. Но, река Халико неглубока и подходящие полки Густава начинают ниже переправляться. Ну, что ж. Мышеловка будет знатная.
Даст Бог. Если даст. На Бога-то надейся, но и сам не плошай.
— Иван, — отрываю я, вслушивающегося в шумы телефонного рупора, связиста, — отбей радио Нартову.
Связист крутит динамо и садится на ключ.
«Место, время готовности», — ушло телеграммой.
Пока жду ответа. Оглядываю окрестности. Внизу, охрана моя копошится. Кони к церкви не приближаются. Здесь усыпальница знатнейшего финского рода графов Горнов. Некоторые и мне уже служат. Да и нехорошо копытами мёртвых беспокоить. Мы же не французские варвары всё-таки!
Да и незачем.
— В устье Халико. Получасовая готовность, — считывает ответ Андрея прапорщик связи.
Молодец сын.
— Передай. «Жди указаний и берега. Первый», — диктую приказ для телеграфа.
Готова мышеловка.
«Сало в шоколаде».
Милости просим.
КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ЛЕН АБО И БЬЁРНЕБОРГ. ХАЛИКО. Палатка короля швеции. 13 (2) августа 1784 года.
Густав смотрел на поле. Его полки медленно теснили русских к Сало. Места здесь лесистые. Полян не так много. «Лесная глушь», говорят, городок этот, если с финского перевести, называется. Король улыбнулся. Он вспомнил что значит это же имя на русском. Интересно будет звучать: «Битва за Сало». Душу это конечно не греет, но главное, что русские не могут воспользоваться преимуществом в коннице. А значит есть шанс побить самого Петра! После этого можно и переговоры предложить. Потянуть время до зимы. Там пароходы и наёмники должны прийти, освободившиеся у англичан после отложения Штатов.
— Ваше Королевское Величество, русские казаки с тыла зашли, — обратился Армфельт.
Густав поморщился. Опять этот Платов!
— Не беспокойся, Август, гусары генерала фон Платтена знают своё дело.
Густав снова улыбнулся. Совпадение фамилий было примечательно. У него вообще сегодня хорошее настроение. Только так и надо идти к победе.
Густав не стал отвлекаться на отдаленный звон конной сшибки. Филлип не пропустит своего русского «почти однофамильца». На поле перед королем в рукопашную сошлись лучшие шведские и русские полки. В штыки. Но, похоже, что там уже и палашами с бебутами друг друга рубили. Прямо рыцарская битва!
Не суть.
Пустое.
Не о том речь.
Артиллерия громыхала из-за реки. Снаряды перелетали рубившихся. Обе стороны вели контрбатарейную борьбу. Каждый род войск с равным себе противником сцепился.
Звон сабель за спиной сменил нарастающий глухой рык.
Густав повернулся. Встал. И застыл.
Из-за прилегающего к шхере леса выползали дымящие исполины. Один, два, пять… Меньшие собратья этих петровских монстров, с барж открыли огонь по артиллерии Густава. На оба берега русские уже сбрасывали сходни. Но, вот и шведы ожили. Артиллеристы один за одним разворачивали свои трёхфунтовки. Вот и выстрелы. Один. Два. Три…
Вползающий на берег малый русский бронеход, а то, что это именно они у Густава сомнений не было, лишился трубы и зачадил. Остальные ядра прошли мимо или не пробили лат выползших из-за леса монстров.
А вот и ответ. Десять! Десять русских орудий слили свои залпы в один. Взрыв, взрыв, гром, грохот, ударная волна…
Время будто остановилось.
Лишь султан дыма и земли оглушительно поднимается в небо в месте, где были пороховые склады шведских батарей.
— … аше Величест…, в. ше.ичество! — вывел из оцепления своего короля юный Август Армфельт, — обернитесь!
— Что?
— ОБЕРНИТЕСЬ!
Густав III с трудом отвернул голову от разворачивающейся между русскими бронеходами и его пушкарями бойни. Краем глаза кроль заметил, как ещё один русский дернулся и наклонился.
— Они, они, — кричал не видящему перед собой королю Август, — сдаются. СДАЮТСЯ!
— Кто, — ожил Густав, — русские?
— Померанцы, Ваше Величество, — рубанул зло штаб-адъютант.
— Что… — вырвался монарший хрип.
— И финны, — резко сказал Армфельт.
Предатели!
Густав сел.
Бежать?
Куда⁈
Ни бронеходов, да и, похоже, и верных полков у него нет.
Русские победили. Ему нечем играть больше.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. 12 августа 1784 года.
Как же хорошо вернуться с войны!
Гибкое женское тело призывно изогнулось под мою благодарную любящую ладонь. Моё счастье проснулось.
Страстный поцелуй.
Горячее:
— Liebling, guten Morgen! Mein lieberund geliebter Ehemann…
Шепчу:
— Möchte meine liebe Kaiserin Helen etwas?
— Süßer.
— Ein Minx.
— Willst du es wiederholen?
— Will.
Ну, мы и повторили. Хелен, она же Елена Прекрасная, после бурной ночи, снова была в ударе и в настроении. Соскучилась. Почему-то немецкий у неё вызывал какие-то эротические ассоциации, и в постели она нередко переходила на дойч. Уж не знаю, какие там у неё фантазии, но факт остаётся фактом — почему-то в кровати мы чаще всего говорили на немецком.
Ей было всё равно на каком языке говорить. Мне, так тем более.
В конце концов, она ведь Кайзерин Хелен, не так ли?
Впрочем, возможно, немецкий у неё ассоциируется именно со мной, с её фантазиями и желаниями, ведь, если верить ей (а я верю) юная влюблённость была полна чувств, эмоций и фантазий. Может язык был для неё подсознательным символом близости ко мне. Не знаю. Я не Зигмунд Фрейд.
В конце концов, немецкий — основной язык русской аристократии в Петербурге. А, может, для неё это воспоминания самого глубокого детства, когда юная Леночка радостно встречала меня у себя в доме. Дядь Петь пришёл. Будет всё радостно, здорово и хорошо. Будет подарок! Расскажет удивительные истории или сказки. Дядь Петь — хороший!
Отдышавшись после очередного вдумчиво-вкусного марафона, спрашиваю:
— Tee oder Kaffee ins Bett?
Лена потянулась и ответила уже по-русски:
— Ладно, давай уже вставать.
Усмехаюсь:
— Как скажешь, моя дорогая Хелен. Как скажешь. Так чай или кофе?
Супруга прикрыла ладошкой зевок.
— Разве что с коньяком.
— Тогда зачем разбавлять коньяк кофе? Только портить ведь.
Улыбка.
— Утро же, liebling, guten Morgen!
— И что?
— Кто пьёт коньяк до полудня? Только кофе…
Следующие четверть часа вновь были заняты отнюдь не приготовлением кофе… А чем, по- вашему, должна своего охотника с большой охоты жена встречать? С удачной охоты? Славной охоты.
Да. Швеция запросила мира. После четырнадцати месяцев войны. Мамонт, пардон Густав, повержен. Забит. Ногами. И даже скинут с трона.
— Что у нас тут?
Лена вернулась с обхода детей и была вполне готова испить.
— Кофе у нас тут. Как ты и заказывала.
— Прекрасно. Дети спят, так что можно спокойно… попить кофе.
Блаженство! Рай. И зачем меня тянет его покидать? Война эта… Я мог бы её избежать. Сын бы потом довоевал. Но, нет, — время для войны именно сейчас. Нельзя было от неё убежать. Назрела. Но, и от недозревшего, тоже! Я верю в сына. Можно с остальным до его царствования подождать. Плыть по течению. Наслаждаться семейным счастьем. Зачем мне вообще задачи завтрашнего дня решать? Михаил справится. В свой срок. Только вот не выбьет он тогда общество из зоны комфорта завтрашнего дна.
— Mein Liebster, сливки подай, пожалуйста.
Любимая протянула требуемое.
— Возьми, Liebe, тебе горько? Подсластить?
— А что у нас на сладенькое?
Лена улыбнулась, и, отставив чашку, скользнула ко мне.
Как же хорошо жить и любить!
А дела подождут.
Завтра. Всё завтра… Господи! Дай мне вдохнуть эту осень! И зиму испить!
Задуманное может и до весны отстояться. Пока общество полно триумфа по случаю победы в войне с извечным врагом. Гельсингфорс и часть Финляндии официально стали частью Российской Империи. А остров Готланд частью моей Пруссии.
И власть в Швеции вновь вернулась к моей несостоявшейся жене Софии.
Покрываю поцелуями мою состоявшуюся жену Елену.
Мою Императрицу.
Рояль.
Пусть не в кустах.
Но, величественный и белый. Сверкающий и торжественный.
Леночка моя поёт на французском. Эдит Пиаф.
— Non! Rien de rien…
Non! Je ne regrette rien…
Car ma vie, car mes joies
Aujourd’hui, ça commence avec toi!
Конечно, я знаю эту песню.
'Нет! Ни о чем…
Нет! Я ни о чем не сожалею…
Потому что моя жизнь, мои радости —
Сегодня всё это начинается с тобой! '
Много раз я пел её ей. Пусть и на современном мне французском. В конце концов, Эдит Пиаф её исполнила лишь в 1960 году. Даже Татьяна Лиознова не удержалась, чтобы не вставить эту песню в фильм про Штирлица. Песня, посвящённая мятежному французскому подразделению, которое отказался выполнять приказ и покинуть Французский Алжир. Честь и гордо поднятые знамёна.
Пусть политики торгуют и предают, но нашу честь они не могут продать…
Для Лены песня звучала иначе. Это тоже был вызов. Обстоятельствам. Судьбе. Лена всегда будет идти с гордо поднятой головой.
Несмотря ни на что.
Ну, и что, что песня на французском языке из моего будущего?
В XVIII веке столько языков и диалектов что жители одной страны не всегда понимают друг друга. Мы вот с французами только при моей жизни какие из вариантов наших языков правильные смогли определить. Немцы же ещё меж собой бодаются. А я подливаю им огоньку. Берегу старогерманские традиции. А одна из них в том что тебя не понимают в соседней деревне. Французский же в любой форме красив. Тот, которому учили местного меня, даже лучше.
«Non, je ne regrette rien» настолько зацепила Елену своей торжественностью, своим вызовом, своей мощью, что она её выучила и любила петь в торжественные моменты.
Муж вернулся с войны. Столь долгой и столь… А какой? Какой может быть война? Лёгкая прогулка — это только в кино.
Грязь. Кровь. Ужас. Лишения. Походы. Бесконечность пространств и дорог.
Вечные проблемы с чистой водой, несмотря на кипятильные кубы и дистилляты.
Марш. Привал. Вновь марш.
Стёртые в кровь ноги.
Бой — лишь эпизод солдатских будней.
Спросите любого солдата.
Но, я вернулся. Вернулся с победой.
Домой.
МИНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. РОДОВОЕ ИМЕНИЕ КНЯЗЕЙ ЖИЖЕМСКИХ. ПАРК. 06 (17) сентября 1784 года.
— Такое вражение, што с тобой прибыла вся русская армия.
Улыбка.
— Мама, русская армия намного больше. Это просто сопровождение.
— Твоё «сопровождение» спустошиць запасы всей округи.
— Однако, они за всё платят и никого не принуждают отдавать бесплатно.
Аделаида Жижемская кивнула дочери.
— Верно. Однак, многия незадоволеныя.
— Чем же?
— Так, усим.
Анна удивлённо посмотрела на мать. Та очень старалась говорить «по-петербуржски», но практики явно было мало и она постоянно на местный диалект срывалась.
Они шли по аллее старинного родового парка. Мать Анны была раздражена необходимостью гулять с дочерью под присмотром охраны. Охрана оцепила всё имение, всюду были агенты. Даже в соседних имениях жаловались на незнакомых, но уверенных людей. В тавернах стали опасаться сказать лишнее. Да и сама княгиня затеяла этот разговор НЕ В ДОМЕ.
Ужасная ситуация. Столько перемен. И не всегда благоприятных. Даже блестящее замужество молодой княжны Анны вдруг оказалось не только праздником. Места, которые всегда были где-то на задворках интриг, неожиданно для многих стали источником опасностей и беспокойств. Там, куда обратилось внимание сильных мира сего. В общем, приезд Великой Княгини Анны Андреевны в отчий дом стал скорее проблемой для местных, чем честью и гордостью.
— Ганна, хочу заметить, что у нас опять неурожай. Даже горше, чем в минулое лето. А Россия пришла и устанавливает свои порядки на наших землях. Вроде и не тронули наш закон, но шляхетская задруга поломана. И хто нам допоможе с недородом справится?
Будущая Императрица возразила:
— Мама, но ведь в имение прибыла машинерия. Привезли картофель. Зерно. О чём твоя забота?
— За всё это вяликий дзякуй. Тут спору нет. Но, у большинства в округе нет дочерей, которые стали жёнами Наследников Престола. И, потом, тот же бульбус. Растить-то его научили. А как его готовить? Ад яго не мало хто уже помер. Люди просто боятся.
— Мам, но, картофель по-настоящему может спасти от голода!
— И што? Як таму навучыць сялян?
Анна вздохнула.
— Я не знаю.
Мать кивнула.
— И я не ведаю. Можа бульба твоя и добра, так её боятся есть. Як ты их примучишь?
— Ну, разве что личным примером. Я ведь часто ем картошку и как-то не умерла.
— Ципун табе на язык!
— Прости, я не подумала. Но, всё же. При Дворе картофель уж много лет, как обычное лакомство на всяких торжественных обедах. Люди просто не знают об этом. Ты говоришь, что со мной прибыла целая армия. Можем устроить праздник. Я. Они. Много блюд из картофеля. Я прилюдно съем разные картофельные блюда, даже сама сготовлю и угощу!И люди мои тоже будут есть.
Мать помолчала. Наконец, тяжело спросила:
— Ну можа гэто и допоможет. Видать што там не велик секрет, ты у меня разумница, але ни ты, ни я сами в кухарства не славилися. Сумеешь?
— Ой, матушка, что там уметь? Как с брюквой или пастернаком — жаришь, паришь, варишь.
— Добра, зробим мы такой праздник, как раз на «дожинки». Всё одно бульбус ещё копают.
И верно. Сентябрь был жарким. Как и всё лето. Даже рожь особо не задалась. Но неудобья отведённые здесь под картошку обычно были достаточно влажными. Только сейчас те поля и подсохли. Может и удастся на «земляном яблоке» этот года перезимовать. Прошлый высосал запасы изрядно. Если и следующий будет неурожайным — придется на Царя-батюшку уповать.
— Ладно мама, хватит о грустном, расскажи лучше, что у вас тут, — перевела разговор Анна, — как подруги мои, как пан Ямпольский?
Улыбка.
— Ты приехала. Внука и внучку привезла. Мы, как-нибудь. Мне большего и не трэба. Папа твой сейчас на вершине, с такой-то дочерью. И пока идёт передел бывших владений магнатов, его слово имеет вес и авторитет. К нему прислушиваются. Да и мы сами, как ты знаешь, приросли землями весьма и весьма. Ямпольский же твой в Вильну збег. Сказал, что гонор важнее и Польша вернётся.
Анна покачала головой. Кшиштоф всегда гоношит был. Её вот сватать после Италии собирался…
— Не вернётся Польша. Уж поверь. Я думаю, что ни Литвы ни Польши скоро совсем не будет.
Настороженное:
— Зусим?
Кивок.
— Совсем. Сроки выходят. Я не знаю планов Императора, но в Петербурге, и, главное, в Царском Селе, говорят, что, может ещё лет пятнадцать, и Речь Посполитая перестанет существовать на карте Европы. Так что не волнуйся насчёт того, что придут прежние хозяева и всё отберут. Не придут.
— Ох, дочь моя, твои слова да Богу в уши. Покуль у нас есть что делить, в наших краях будут просто местные мелкие свары. Але, скоро делить будет уже нечего. И политика твоего свёкра многим не нравится. Прыгонных-крепостных почти невозможно купить. Толку от больших наделов, если некому сеяць и араць?
— Мам, но никто же не запрещает нанимать крестьян или сдавать землю арендаторам.
Горькая усмешка княгини Жижемской.
— Ганна, ты долго жила и училась в Италии. Теперь долго живешь в Петербурге и Царском Селе. Ты не ведаешь, как у нас всё цяперь. Политика Императора, дай Бог ему здоровья на сто лет и счастья на тысячу, конфисковывать земли отказавшихся присягнуть русскому Императору и передавать её поддержавшим его, разумная. Тут слов няма. Але, во-первых, не все земли делятся между новыми владельцами. Часть отходит казне, часть служилым из самой России, часть самому Императору. Так что делить можно не так и много. Да ещё и панщина тяперь тольки кажный другий день, окромя воскресенья.
— Понимаю. Ну так пусть трактора покупают, сеялки и веялки, как те что я привезла.
Мать помолчала.
— Ганна, вот ты кажишь, что привезла машины. Пар и всё иншее. Покупайте, мол. Они дороги, дочушка. Купить может не каждый. А селчан немае. Они и в панские дни рабить не хотят.
Великая Княгиня Анна Андреевна заметила:
— Но, Дворянский банк даёт кредиты почти под смешные проценты.
— А ты не спробовала купить паровой трактор той же? Або паровую молотырню?
Аня задумалась. Она как-то не думала на эту тему. У неё дома было всё, включая паровые лифты и тёплые ванные.
— И в чём проблема?
Усмешка. Горькая.
— Ни в чём, дочь моя. Их просто няма. Машин, твоих. Их не делают столько. Какой толк от льготного кредита, если ты не можешь купить паровик и у тебя няма селян? Твой батька основной прибуток сейчас имеет не от перерезания земельных участков, а от доступа до того, чтоб ту или иную паровую машину заправду купить. Тем более в кредит. Сие непросто. Иначе не шли бы к отцу твоему за помощью. Машины дороги и становятся всё дороже. А кредит… Ну, что — кредит? В кредит цены на паровые механизмы так-сяк фиксированные. Але, машин няма. Льготный кредит же можно потратить только на паровые машины. Ни на што иншее. Купить машины без кредита можно, однако намного дороже. Золотые они будут. И то, пойди и купи. Потому многие покупают через нашего папу. Но, и он не всегда всё может.
Анна промолчала.
Да, проблема есть, и Аня отлично знает о ней. Вопрос даже не в том, что не хватает печей и прочих станков для производства паровых машин. Остро не хватает тех, кто эти машины вообще может произвести, и, тем более, тех, кто сможет на произведённых машинах работать. Обученных рабочих и техников крайне мало. Всё, что только возможно, отправляется на Флот, в Армию, и на казённые заводы. На строительство плотин, железных дорог, каналов и прочего. А тут ещё второй год без лета. И без урожая.
Михаил с флотом. В Стокгольме. На переговорах. И шведы согласны на многое ради хлеба. Могут даже Финляндию уступить. Но тесть, вроде, земель и не хочет много. Своих бы прокормить. А как с такой погодой прокормишь? Ещё год недорода. Крестьяне ропщут, шляхта недовольна. Смуту бы не разбудить.
ЦАРСКОЕ СЕЛО . ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. АППАРТАМЕНТЫ ИХ ВЕЛИЧЕСТВ. 18 (29) января 1785 года.
Лена комфортно расположилась в кресле. Жена моя выгодно смотрелась на фоне огня камина, свечей и электричества Рождественской ели. Выгодно (с моей точки зрения) она выглядела в вязанных штанах, или, как тут принято говорить, в рейтузах, и в свитере с оленями и ёлками. Леночка давно лишний раз не носила принятые в моде XVIII века платья в домашней обстановке. Впрочем, Машенька копировала мать и сейчас была в бархатных шароварах, и, в чём-то, сродни футболке моего времени. Дурачилась и кувыркалась вокруг своего младшего брата.
В общем, такая домашняя мода, конечно, не могла появиться без меня. Я тоже дома ходил в свитере. А что касается женских брюк, то не так уж всё и радикально, как может показаться на первый взгляд. Что-то штаноподобное здесь везде носят под юбкой. К тому же Елена (да и Маша тоже) очень любила выезды верхом и терпеть не могла дамские сёдла. Неудобно боком ездить на лошади. Поэтому придворные свою фактическую Императрицу нередко видели в reit-hose — «штанах для езды верхом». Сейчас в такие почти вся кавалерия одета. Собственно, по-немецки конница и называется Reit-erei. Да и рыцарь происходит от того же корня. Потому такой гардероб, отлично вписывалось в образ молодой, уверенной в себе, прогрессивной и просвещённой Царицы Елены.
А она действительно молода и стройна. Ей в этом году исполнится всего лишь двадцать девять лет. И выглядит она отнюдь не на тридцать по здешним временам. Здешние тридцать — это примерно так, как выглядели женщины (да и мужчины, что греха таить) в моё время лет за сорок, а чаще «под пятьдесят». Оплывшими или сморщенными, напыщенными или осунувшимися. Даже хуже, чем в моё время.
И вдруг — Царица-красавица! Абсолютно не типичная для XVIII века. И мама её была просто ослепительной всю жизнь (ну, мне так кажется), и сама Лена была просто восхитительна. Словно пожаловала из третьего тысячелетия. Может местным она и не была чем-то привычным, но тут я устанавливаю правила и моды.
Конечно, вслед за отходом русской моды от пышных европейских юбок и переходом на платья, которые скорее соответствовали веку девятнадцатому моей истории, вопрос появления женщин в брюках был лишь вопросом времени. А ходить в платьях «по европейской моде» могли себе позволить разве что в российской глубинке, где не сильно следят за модой столичной или донашивают старьё. Ну, или в европейских столицах, что вызывало снисходительные улыбки в блистательном Петербурге, сверкающей Москве и готически-нордическом холодном и величественном Кёнигсберге. В померанском Столпе давно «яку в Рускоу» ходят, да и Берлин, говорят, уже в наше переодевается.
Даже Екатерина Романовна всячески проповедовала в Киле русскую высокую моду, стараясь показать инаковость и элитарность новых фактических правителей Гольштинии.
Я поддерживал всячески. Почему? Потому что это русский код. Принадлежность к цивилизации. Древней и глубокой. Потому и выписывал для Лены мудрецов. Не только из заграничной Азии, но и своих, благо у нас немало мудрых людей, которые могут передать не только знания, но и глубинные смыслы учений.
За окнами дворца завывала вьюга, но у нас было тепло. Ну, насколько это возможно в условиях зимнего дворца. Пусть и с паровым отоплением. Так что свитер был совсем не лишним.
Лена отпила глинтвейн из своего бокала. Понятно, что безалкогольный. Ей опять нельзя. Уже сильно нельзя.
— Петь, второй раз подряд лютая и снежная зима. У нас ещё ничего, мы привычные, но из Европы пишут, что прошлое лето было почти без солнца. Марево какое-то серое в воздухе. Думаешь всё-таки из-за того вулкана?
Пожимаю плечами.
— Думаю что да. Учёный мир на распутье. Часть говорит о вулкане в Исландии. Или в другом месте, сведений откуда мы не имеем. А тот же Бенджамин Франклин утверждает, что всему виной хвост кометы, которую все видели в небе прошлом году. Третьи… Впрочем, для нас это мало что значит, ведь мы имеем не сухой научный интерес, а вопрос выживаемости Европы. И нас тоже.
Царица кивнула.
— Из Кёнигсберга сообщают, что подданные наши с тобой, буквально заказывают благодарственные богослужения в твой адрес, после того, как ты повелел прошлым летом распечатать склады Запасов Царства и открыть магазины с фиксированной ценой на зерно и муку и ограничением продаж в одни руки, чем не позволил спекулянтам взвинтить цены, и, по итогу, сотни тысяч пруссов не голодали. И пережили страшную для Европы зиму без поголовного мора. Имя Петер сейчас одно из самых популярных имён в Пруссии.
Отпиваю глинтвейн. Он, у меня, конечно, покрепче, чем у Лены, но, тоже водичка. Почти.
— Да, любовь моя, из докладов мне, следует, что даже критики Унии Пруссии и России вынуждены пока замолчать, глядя на то, что творится в Европе. В той же Франции.
— А мы будем помогать Франции?
— Нет, не думаю. У нас нет столько продовольствия, чтобы вытянуть страну, размером с Францию. Да и зачем? Спасти Людовика XVI и его корону? Смысл? Чтобы он сам и его сверкающая каменьями жена устроили ещё десяток отвратительных от кричащей роскоши и разврата балов? Что нам Франция? Друг или союзник? У нас есть Померания и Гольштиния, а ты сама знаешь, что чем ближе к Атлантике, чем дальше на запад Европы, тем ситуация хуже. Впрочем, те же посланцы Соединённых Штатов отмечали что и у них прошлая зима была у них снежной. Тяжело сейчас Британии и Франции, а в Исландии вообще кошмар. Мы конечно тысячи полторы их оттуда вывезли, пока датчане не запретили. Остальные так и «бедствуют в тумане». Не удивлюсь, если численность населения в Исландии сократится в разы, словно после чумы.
Елена помолчала, глядя в огонь.
— Говорят, что близится Конец Света и что наступают Последние Дни.
Жена невольно погладила свой живот. Как всякая мать, Лена не могла не беспокоиться о детях, об их благополучии, и вообще об их жизни. Потеряв одну дочь, она вдвойне, втройне стала трепетно относиться к остальным своим детям. Да, XVIII век — суровый век. Высокая детская смертность. Впрочем, даже в конце XIX века было не сильно лучше, несмотря на успехи медицины. У Александра Третьего умер сын во младенчестве. Ещё один сын, старший, умер от туберкулёза. Плюс Николаю не повезло с выбором жены и у них родился больной гемофилией Алексей. Впрочем, моему Павлу тоже не повезло с женой. Хотя, тут моей вины больше, чем его. Что взять с молодого влюблённого балбеса? Но, я-то, был совсем не наивный мальчик, когда давал разрешение на их брак. Да и Лина была против. Но, я дал слабину, на своё послезнание понадеялся. Позволил восторженному юнцу уговорить себя на брак с университеткой. Зря. Хотел прилить Династии крови русской. Много видно я уже поменял своими новациями и в характере Катерины Воронцовой. Причём не к лучшему. Жаль. А я всерьез надеялся.
Качаю головой.
— Нет, любовь моя, никакого Конца Света не будет. Во всяком случае даже не при жизни наших с тобой пра-пра-пра-пра-правнуков. Это просто природный катаклизм. Так случается. Но, Красное море не расступится, а Моисей не поведёт евреев из египетского рабства. Это всё не про Апокалипсис и не про Армагеддон. И не про Последние Дни. Не про Откровение Иоанна Богослова. Просто очередной катаклизм. Сколько их уже было и сколько ещё случится. В общем, наша научная морская экспедиция и датчане подтвердили мощные извержения вулканов в Исландии. Лаки и Гримсвонт, кажется. Просто вулканы. Бывает. Такое же явление, как восход и закат.
Надо же — запомнил названия вулканов! И название говорящее. «Мрачные воды» — даже на моём родном немецком.
Я попытался перевести разговор в шуточную плоскость. Но, Лена даже не улыбнулась.
— И сколько продлится этот твой катаклизм?
Пожимаю плечами.
— Любовь моя, ну, мне откуда это знать? Я не Господь Бог. И даже не пророк Его, прости Господи. От того, что я — Помазанник Божий, я не стал мудрецом и ясновидящим. Как, впрочем, и все остальные монархи. Сколько продлится это бедствие мне неведомо. Может ещё год. Может два или три. А может и все десять. Мы должны быть готовы. Слава Богу, мы готовились к чему-то подобному. Со времен голода и Смуты времён Бориса Годунова, казённые склады всегда наполнялись новым урожаем, хоть и лето 1783 года было уже плохим. Как раз вулкан тогда и случился. Но, мы тогда перекупили зерновой экспорт Польши и пополнили наши запасы.
Кивок Императрицы.
— Да, я помню, как ты приказал спешно строить новые склады и запретил любой вывоз зерна за границу, кроме как в Пруссию, Померанию, Голштинию и Картли-Кахетию.
— И с чётким запретом продавать наше зерно дальше.
Своих-то я понятно не обидел. А Ираклий II мне присягу принес. Так что за подписанный Георгиевский трактат надо было платить. Дружба ценится помощью и спасением. И пониманием того, что спасённый однажды воткнёт тебе нож в спину.
Так что не возьму я там себе земли дальше Абхазии и Осетии. Не в коня корм. Защиту дам. Граница по хребту. А меж собой за ним пусть сами управляются. В Закавказье мы через Дербент и Баку мы с Персией торгуем. Точнее торгуем мы по Каспию. И дальше с Индией. И зачем нам Грузия? За ней горы только. Снег же и камни у нас свои есть.
Лена хмыкнула:
— Да, и даже инспекторов послал с проверками и с контролем. Но, Швеции же в этом… точнее, уже в прошлом уже году, разрешил продавать!
— Во-первых, разрешил продавать строго ограниченное количество. Во-вторых, по ценам, которые реальны, а не по фиксированным, как у нас на внутреннем рынке. В-третьих, у них там после нашей блокады, и безо всякого вулкана был не то, что «год без лета», но и «год без еды вообще». У них было чуть лучше, чем сейчас в Исландии. Сама знаешь.
Она лишь хмуро кивнула.
— За удовольствие войны с Россией надо платить. И тут никакая цена не будет чрезмерна, ради урока на будущее. На будущие поколения. Пусть в холодном поту просыпаются по ночам, если им только приснится возможность что-то сделать против нас. А то следующий раз проснутся не только без Готланда и Нюланда!
Внутренне усмехаюсь. Везёт мне на решительных женщин. Лена. Лина. Её мама Катерина. Лисавет Петровна. Да, та же Софочка Шведская, несостоявшаяся Екатерина Великая тоже не была тихоней и монашкой.
Продолжаю:
— А, в-четвёртых, без наших поставок, София Августа не удержала бы власть. Париж с Лондоном Карла Сёдерманландского в регенты бы посадили. Или в местоблюстители. Финнов же мне задарма кормить не хотелось, нам бы то, что уже взяли, лет за двадцать переварить.
— Петь, но ты даже Фридриха Великого разгромил и пленил. Что тебе Густав Третий, которого ты тоже разгромил и пленил? Пленил бы и Карла.
— Но, это никак не гарантировало, что София удержит трон. А это требовало от нас продолжения войны со Швецией. После того, как Англия и Франция замирились, они даже Густава из нашего плена угрожали вызволить, прислав на Балтику свои эскадры. Пришлось даже свою к ним посылать, принуждая к миру с Голландцами. Разменялись в общем. Помнишь же.
Улыбка.
— Ты — опытный меняла. Получил от голландцев Барбис и Эссикабо и тут же поменял с англичанами последний на Барбадос.
— Им после потери четырнадцати колоний в Америке это нужнее, — улыбаюсь я, — в Новую Британию все англикане из Штатов не помещаются, у нас теперь Тринкомали на Цейлоне и в Индии форт Каннур есть и ещё этот, как его, с труднопроизносимым названием.
— Нагапатнам, — без запинок произнесла жена, — свои владения надо знать!
— Легко тебе, удобочитаемый-то Готланд отошел к твоей Пруссии, — вернул я шпильку Лене, — а к России отошла всякая такая «Ногиполомать», вот наверно так я этот Нога-пад-нам и переименую.
Царица прусская смеётся.
— Ну Готланд прежде всего твой, как и вся Пруссия. А зачем тебе было невыговариваемые колонии в тридесятом царстве набирать? — парирует жена, — а Нагапатнам ещё Птолемей как Никам упоминал, местными же он Нагай зовется.
Умная у меня жена. Не зря я для неё со всех краёв мудрецов собирал.
— Ну Нагой, так Нагой, — соглашаюсь с супругой, — а эти курмыши мне как стоянки для кораблей нужны, ну и чтоб было что менять, англичане вон зондируют, как купить у нас Патагонию или Австралию.
— Что им проданных тобой турок некуда девать?
— Некуда. Швеции на войну со мной они сплавить их не успели, — отвечаю я, — в Штатах, не сменивших веру, вообще в рабов стали превращать, впрочем, таких немного, в Аллаха верующих, а с этим голодом Георгу и местных-то бедняков некуда девать, а тут ещё эти.
Усмешка.
— Может примешь их к себе? Шведов-то и англичан ты продолжаешь принимать.
— А и приму, чего не принять? России нужны рабочие руки.
— И в Багдаде всё спокойно? — процитировала меня Императрица. — Не будет потом проблем?
Киваю.
— Это если не запускать клинический случай.
Жена помолчала. Потом, вдруг, очень тихо спросила, так, чтобы Маша не слышала. Почти прошептала:
— Петь, а знаешь, какой был самый счастливый миг в моей жизни?
Неожиданный вопрос. Откуда мне знать. Пытаюсь угадать.
— Когда рождались дети? Или, быть может, когда я тебе сделал предложение?
Улыбка.
— Нет. Хотя это тоже. Но, нет. Самый счастливый миг был тогда, на лыжной прогулке, в парке, когда ты мне твёрдо сказал, что мы с тобой не отец и дочь, и что у нас нет ни капли общей крови. В этот миг я поняла, что моя мечта может осуществиться. Когда-нибудь. И я смогу стать твоей женой. Конечно, это была просто фантазия. Мечта. Ты был женат и всё такое. Но, мечта… Я просто задохнулась в тот миг от счастья. ЧТО ЭТО ВОЗМОЖНО.