* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. 20 февраля 1785 года.

Я стоял у окна, скрестив руки, обозревал парк и пруд, щедро укрытые плотным снегом.

— Мы всё это уже обсуждали, Пётр Дмитриевич, — ответил я, — но, поверьте, у нас не будет лучшего времени для такого решения.

Еропкин, третьего дня возглавивший Кабинет Министров, больше не возражал. Мы с ним за прошедшие полчаса дважды обсудили все «за» и «против». Да и работавший больше года «Тайный комитет», подобранный мной тщательно и проверенный в «Клубе императорской рыбалки», проработал, как мне кажется, все варианты. Резать придётся по живому. Той остроты с которой вопрос встанет при реальном Александре II и в помине нет. Поместья дают достаточный для их владельцев и крестьян доход. Регламенты сдерживают аппетиты и норов помещиков. Земли в Империи хватает. Заводы рабочими обеспечены. А тут ещё этот катаклизм и прошлогодний из-за него недород. Я при этом уверен, что неурожайный год не последний. Всё говорит, что не время реформу начинать. Но, лет через пять вспыхнет Франция и четверть века будет феодальную Европу революцией пугать. Тоже будет не время.

Когда я, почти сорок шесть лет назад, сюда попал меня уже не мучили юношеские бредни. Романтика. Справедливость. В прошлой жизни я и того и другого изведал и повидал. Видел к чему это приводит. И усвоил, что прав «старик Маркс», экономика определяет не только политику, но и мораль с этикой. Не их идеал, конечно, а то как он воплощается в конкретном обществе в конкретное время. А в миллионах свободных рук в русском обществе ни при тётке, ни при мне, пока, отсутствует потребность. Наоборот, есть потребность побольше рук связать крепостью. Таков уж экономический уклад. Общественное же сознание во всех стратах разделяет эту потребность.

Ещё при тётке я конечно начал это сознание и базис его менять. Наша промышленность сейчас самая технологичная в мире, хотя и на четверть ещё не перешла на пар. Понимающих не только порочность рабства, но и ценность личной свободы крестьян взращено второе поколение. Взращено и образовано. В прошлом году я вот седьмой Университет открывал, а есть ещё училища, гимназии, лицеи, благородных и не очень девиц институты… Регламенты, определившее правила жизни в каждом поместье, я дворянству протолкнул, ужасами здешней «Ивановнщины» напугав. Их конечно меньше, чем в моей первой реальности в «Пугачёвщину» было. Не дал я восстанию развернуться. Но, зверств много было. Да и одного бы хватило. Слава Богу здесь подо мной газеты с журналами и прочие искусства. Но вот лекционные курсы от различных европейских мыслителей об освобождении крестьянства «высший свет» плохо принял.Вольтеру и Дидро, впрочем, Петербург рукоплескал, а Москва даже их приняла с настороженностью.

После смерти Лины, даже в её последний год, сам я перестал беспокоить «общество» своими аболиционистскими настроениями. Внимание и надежды общества переключились на Лену. Пока салоны сменили фокус своих опасений я приступил к практической подготовке своих намерений. Через кредиты и лизинг техники много мелких и средних поместий стали зависимы от Дворянского банка. В губерниях были подобраны способные администраторы. Мои спецслужбы разрослись и это позволило выяснить достаточно много либералов способных к управлению.

Прошедшая война позволила перетрясти и армию. Сейчас те, кто мог бы взбунтоваться, преимущественно по их собственной просьбе, отпущены в длительные отпуска в поместья. В гвардейских и столичных частях остались только лояльные мне офицеры. В провинциальных же многие должности «в мирное время» доверено выполнять всяким «зауряд-» старшим боцманам и фельдфебелям. Тут я спокоен. А что до вулкана… Припасов на складах у меня года на три. Плюс мы тянем из той же Польши и туретчины. Франция, насколько я понимаю, во многом и была неурожаями предстоящих лет подкошена. Потерпели бы французы ещё год и Людовик мог бы править и дальше.

Я повернулся к Еропкину.

— Ваше Императорское Величество, Государь, я исполню что мне поручено, — ровно сказал мой Премьер-министр, — и только молю Бога, чтобы берег Он Вас и Россию в предстоящих испытаниях.

— Спасибо, Пётр Дмитриевич, я уверен в Вас, я и сам молю о том Господа.

Я перекрестился на иконы. Еропкин сделал тоже самое, даже заметно истовей.

— Ну, с Богом!

— С Богом, Государь.

Я кивнул.

Он вышел. Высокая дворцовая дверь закрылась. Я снова повернулся к окну. Там царила зима. И кажется ничто не могло поколебать её величия.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. 2 (13) марта 1785 года.

У меня сегодня почти выходной. Даже почти отпуск. Пусть и за свой счёт. Нам, Царям, зарплату как-то не платят. Нет, я не жалуюсь, ибо я, вероятно, самый богатый человек в Империи. Но, отнюдь не потому, что всё вокруг моё. Отнюдь. Мне, как Императору, в России, тем более в Пруссии, принадлежит не так уж и много. Дворцы всякие, Кабинетные земли, рудники разные. Всё остальное вовсе не моё. Мне принадлежат лишь паи в тех или иных предприятиях, большую часть из которых создал я сам.

Так что, да, моя семья не голодает. И детям я могу выплачивать очень щедрые доли из семейных паёв. Но, вопрос с «Уложением об Императорской Фамилии» нужно решать. Наследование, Кровь, Права и ДЕНЬГИ — всё это нуждалось в регулировании и понимании.

Равно, как титулование. И, вообще, титулы.

Уже всему Семейству было понятно, что Лена когда-то станет полноправной Императрицей. Не якобы, не фактически, а официально. Семейство волновало не это. Волновало, как права Юры скажутся на наследовании русского Престола.

Как-как. Пока никак. Он шестой в очереди. Шанс у него принять Русскую Корону минимален до призрачности. Но, Августейшее Семейство уже убедилось, что я могу принимать неожиданные решения. Это напрягает всех. Поэтому нужна официальная определённость. Иначе упаду я с лестницы и сверну свою глупую шею.

Ибо Юра имеет право и права. Мой с Леной брак официально признан равнородным. Юрий — рождён от Императора и Царицы. Ничем не хуже прочих моих сыновей. А, учитывая, что все понимают мои предпочтения сейчас, могут думать, всё, что угодно. И делать выводы.

Да и Конституцию для России лучше мне самому написать. Вот месяц назад и начал с «Уложения об Императорской Фамилии». Вчера одобрили на Сенате «Уложение о Самодержавии и высших учреждениях Российской Империи». Поменяли мало — успели уже всё, что надо, за за время моего Царствования принять. Полномочия губернских и местных учреждений кодифицируем к апрелю. Там много особенностей и подзаконных актов. Не успели пока всё согласовать. В общем, все заняты. Кто делом. Кто его в салонах обсуждением. Забиты этой вознёй головы местных «блогеров». Не Макс и не Телега, но тот же серпентарий, не дать не взять!

— Пап, а почему в Петербурге в зоосад привезли новых животных, а в Царское нет?

Усмехаюсь.

— Дочь, а ты будешь ухаживать за новыми зверюшками?

Девочка задумалась.

— Пап, а что надо? Там же служители. Да и хищники могут укусить!

Усмехаюсь:

— Ну, положим, в клетку с хищником зайти тебе не дадут, а ты — умная девочка и не станешь всовывать пальцы между прутьями ограды. А у тебя весьма вкусные пальчики. Для них.

Маша буркнула:

— Да, помню я, помню. Не маленькая. Ну, пап, повели чтоб доставили новых животных. Особенно тех, кого можно гладить!

Продолжаю «раздумывать».

— Ну, какахи ты вряд ли будешь убирать. Хотя…

— Пап!

— Ладно, Маша, представь, что Царскосельский зверинец, это твоё Царство, а звери — твои подданные. Ты знаешь их. Заботишься о них. Знаешь их проблемы. Думаешь о том, будет ли завтра у них еда. Внимательно ли присматривают за ними. Хватает ли им тепла и света. Врачи-ветеринары смотрят ли прилежно. Много других вопросов. Если твои звери начнут дохнуть без причины — кто виноват? Проще всего всё спихнуть на условную чумку. Спихнуть и не стать разбираться в причинах. Если ты готова к этому, готова принять под руку своё Царство, мы с мамой устроим тебе в Царском зверинце твой личный небольшой зоосад. Сама решишь, кем его заселить. Да, мама?

Лена кивнула, толкая коляску с Викторией-Луизой. Младшая принцесса Прусская изволила дышать свежим воздухом и отдыхать горизонтально. Сидячую коляску с Кронпринцем Юрием толкала сама принцесса Мария.

Неожиданно-ожидаемо к нам подошла графиня Финк фон Финкенштейн.

Реверанс:

— Ваши Величества. Ваши Высочества. Государь, дозволено ли мне будет отвести принцессу Марию на занятия?

Она говорила по-русски практически без акцента, что неудивительно, ведь она окончила Смольный институт благородных девиц и несколько лет жила в Петербурге.

Лена уточнила:

— Катарина, что у принцессы сегодня?

— Закон Божий, математика и немецкая литература. Сегодня занятие по литературе Её Высочеству будет преподавать господин Шиллер.

— Опять этот Шиллер, — буркнула Маша, — скучный он.

Лена строго посмотрела на дочь. Затем сказала Катарине:

— Графиня, оставьте нас на пару минут.

— Слушаюсь, моя Госпожа.

Дождавшись, когда фрейлина отойдет метров на десять, Елена сделала дочери замечание:

— Мария, веди себя прилично. Мы приглашаем преподавать тебе лучшие умы России и Германии, а ты носом воротишь. То Кант тебе не нравится, когда мы в Кёнигсберге, то Шиллер в Царском. А он, между прочим, для урока с тобой приехал сегодня из Петербурга.

Но, Маша упрямо продолжала бурчать:

— Подумаешь, подвиг. На поезде приехал. Прогулялся.

— Мария! Не вздумай что-то такое сказать при Фридрихе Иоганновиче! Хватит нам с папой того, что пришлось за тебя краснеть перед Кантом! Иммануил Иоганович был весьма сердит на тебя за твои выходки! Поняла?

Хмурое:

— Поняла.

— Так что, слушай господина Шиллера со всем вниманием и почтением. Ты должна вырасти хорошо образованной и просвещённой. В конце концов, ты — немецкая принцесса.

Вновь упрямо:

— Я — русская. Это вон они, — она кивнула в сторону младших, — немцы наполовину.

Тут уж я вмешался.

— Дочь моя, а хочешь, я лишу тебя титула прусской принцессы?

— Ну, титула русской Великой Княжны меня лишить нельзя.

— Проверим?

— Нет. Ладно, пап, мам, простите. В конце концов, быть прусской принцессой лучше, чем быть полячкой.

Тут уж насторожилась Лена:

— Это ты кого имеешь в виду?

Но, наша распрекрасная Машенька вовремя прикусила свой острый язычок.

— Да так, никого.

— Смотри мне! Накажу и оставлю без сладкого, а то много себе позволять стала!

Дочь шмыгнула носом.

— Я уже извинилась. Я могу идти на урок?

— Иди уж, вредина.

Принимаю коляску с Юрой, а Лена кивает фрейлине и подчёркнуто переходит на немецкий:

— Katarina Amalia, Sie können Prinzessin Maria zum Unterricht mitnehmen. Stellen Sie sicher, dass sie sich fleißig benimmt.

Та сделала реверанс.

— Ich höre zu, Eure Kaiserliche Majestät. Alleswird genauausgeführt.

В том, что Катарина проследит, чтобы наша высокородная дочь не позорила родителей, я не сомневался. Лена тоже:

— Danke, Gräfin.

Графиня кивнула принцессе:

— Eure kaiserliche Hoheit, bitte folgen Sie mir.

Маша сделала хмуро-невинное лицо и демонстративно кротко произнесла.

— Gut.

Обе присели перед нами в реверансе и удалились по аллее.

Задумчиво смотрю им вслед:

— И кто ей сказал про «полячку»? Она же не сама это придумала.

Елена усмехнулась.

— Ну, уж точно не Шиллер. Если об этом болтает весь высший свет, то и их дети знают о ком речь. А Мария не сидит в четырёх стенах, и она не одна на уроках. Они общаются. Так что…

— Кто из нас с ней поговорит?

— Я сама поговорю. По-женски. Тебе не нужно вмешиваться в это дело.

— Хорошо, любимая.

«Полячкой» за глаза весь высший свет называл Анну, жену Михаила. А учитывая отношение к полякам что у русских, что у немцев, что у шведов, такое прозвище носило весьма уничижительный и даже оскорбительный характер. Ну, и что, что она русская и предки её Рюриковичи? Была подданной польской короны? Значит, полячка.

Конечно, и Михаил, и сама Анна знали об этом презрительном прозвище, но, что они могли поделать? Ведь даже ужасный и суровый «Закон об оскорблении 'Величия» не избавлял меня самого и всю мою Династию от упоминаний в суе, что мы — немцы. В Пруссии это был безусловный плюс. Да и в Швеции тоже. А вот в России — далеко не всегда. Но, одно дело немцы, а другое поляки. Извечный враг.

— Я разговаривала как-то об этом с Анной.

— И что она?

— Грустно улыбается. Говорит, что знала об этом до того, как выходила замуж. Так что ничего нового для неё не случилось. Ожидаемо. Хотя неприятно.

Я промолчал. Надеюсь Маша не брякнет ничего такого. Да и вообще. На уроке их с десяток девочек самых голубых кровей. Уверен, что за глаза они именуют саму Марию «внучка рабыни». Двор — жесток, а дети ещё не научились скрывать свои мысли и льстиво улыбаться, держа нож за спиной.

— Получил письмо от Гёте.

— Любопытно. И что он? Всё ещё в своём Веймаре?

Киваю.

— Пока — да. Но, ищет место. Собрался в Италию. Заявил, что служба его герцогу Саксен-Веймарскому Карлу Августу окончена и он покидает свои посты в Тайном совете при герцоге, а также в военной комиссии и комиссии по дорогам. Ну, и пост руководителя серебряных рудников в Ильменау.

Лена даже остановилась, удивлённо посмотрев на меня.

— Ого! Что так? Девять лет был на службе у герцога, а тут такое!

— Не знаю. Не всё можно доверить бумаге. Но, факт есть факт — письмо он мне написал.

Леночка даже усмехнулась.

— И рассказал о желании поехать в Италию и «ищет место»? Зная твою тягу привечать такую яркую немецкую публику, вроде Канта или Шиллера? Или Моцарта того же? Наверняка ждёт от тебя предложения, от которого, как ты выражаешься, он не сможет отказаться? Ты ведь не отдашь его итальянцам?

— Ну, он не только поэт и писатель. Он толковый руководитель, ценный советник, и учёный.

— Да, я читала его трактаты по ботанике, анатомии и цвету. Толково пишет. Совсем не легковесно.

Киваю.

— Да. И, потом, я же — немец на секундочку. Как я могу толкового немца отдать макаронникам?

Улыбка, столь любимая мной.

— О, да, любишь ты немцев собирать вокруг себя. И куда его? В Кёниг? Или такая корова, как ты любишь выражаться, нужна самому?

— Да, предложу ему место в Петербурге. И не только книги писать. Пусть России послужит. Кёнигу пока хватит и Канта. Тем более что тот не хочет пока переезжать. Хотя и с благодарностью принял известие об избрании его членом Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук. Но, пусть пока со своими идеями научного расизма поработает в Пруссии.

Мы с колясками покатили дальше по аллее парка.

— Но, Шиллер же согласился на переезд к нам?

— Любимая, а с чего бы ему было не соглашаться-то? У него были большие трудности с деньгами. Переезд в Россию и хорошо оплачиваемое место решают для него все вопросы.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. СМОЛЬНЫЙ СОБОР. 21 апреля 1785 года.

«Премудрость» — тянет дьякон.

«Сый благословен Христос Бог наш», — вторит ему священник.

«И сущим во гробех живот даровав», — подхватывает хор.

«Христос, воскресый из мертвых», — завершает священник вечерню.

— Воистину воскресе! — вторят прихожане.

Звучит здравица митрополиту Гавриилу и Императору, то есть мне. Подхваченное вроде бы искренне. Оно не удивительно: до страстной недели я Жалованные грамоты дворянам и городам даровал. Жирные такие грамоты. С правами, привилегиями, обязанностями. И с обещаниями на будущее. Народ понимает теперь, что я с февраля в Кабинете министров обсуждал. Им так кажется. Про крестьян там особо ничего нет. Так, намеки, мол я уважаю природные сословные привилегии и еще более туманное «право на участие со всем свободным народом Империи в обсуждении важнейших решений». Для дворян только добавлено что, мол, право «первейшее». Но, это право обещано «по воле и уложению Императора». Вот и настал момент им узнать каковы же эта воля и уложение.

Как принято все друг с другом похристосовались. Гавриил снова занял свою кафедру. Канон служб нынче не такой как в моё прежне время. Да и привык здесь народ к слову пастыря.

— Братья и сестры, христолюбивый народ русский, — начинает митрополит, явно учтя мои наставления, — наш возлюбленный Император, глава Церкви нашей, по Божественному научению определил в лето сие устройство страны нашей, даровал права сословиям, тем дал нам основные конституционные уложения.

Народ внимает. Здравица мне, да в Великий Понедельник. Да ещё я с женой на Царском месте. Тут даже если не преисполнился Праздником Великим на порядок бдеть и лицо держать в величайшем воодушевлении.

Прижимаю руку Лены, держащей меня за локоток.

— Всё будет хорошо, — шепчу одними губами.

Жена кивает. Но опаска начинает проступать через воодушевление. Лена не взволнована. Она просто боится того, что случится.

— Дабы урегулировать все основы жизни нашей, определить её будущность и все основные уложения Уложения, Государь Император, полный христианской любви и молитвами Церкви нашей исполненный, — продолжает Гавриил, — даровал сей Манифест в Конституции Российской завершение.

Народ ещё весь преисполнен Пасхой. Здесь большей частью «лучшие люди страны»: чиновники, дворяне, купечество. Много мещан. Но и казаки с крестьянами в заметном числе есть. Их здесь даже больше обычного — как бы не больше трети. В отличие от узнавшей о предстоящем пару месяцев назад Лены, митрополита Гавриила и может ещё десятка человек, они не знают о предстоящем им потрясении.

Гавриил раскрывает лежащую перед ним папку и торжественно провозглашает:

'БОЖИЕЮ МИЛОСТЬЮ

МЫ, ПЁТР ТРЕТИЙ

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ,

ЦАРЬ ПРУССКИЙ И ГОТСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ КАРЕЛЬСКИЙ,

И ПРОЧАЯ, ПРОЧАЯ, ПРОЧАЯ.

Объявляем всем верным НАШИМ подданным.

Божиим провидением и священным Законом Престолонаследия быв призваны на прародительский Всероссийский Престол, в соответствии сему призванию, МЫ положили в сердце СВОЁМ обет обнимать НАШЕЮ Царскою любовию и попечением всех НАШИХ верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу Государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом.

Вникая в положение званий и состояний в составе Государства, МЫ усмотрели, что государственное законодательство, деятельно благоустрояя высшие и средние сословия, определяя их обязанности, права и преимущества, не достигло равномерной деятельности в отношении к людям крепостным, так названным потому, что они частию старыми законами, частию обычаем, потомственно укреплены под властию помещиков, на которых с тем вместе лежит обязанность устроять их благосостояние….'

Наблюдаю за меняющимся настроением. Чистая публика пытается понять. Горожане в прежнем настроении. Крестьяне же даже начинают рты приоткрывать…

«…Призвав Бога в помощь, МЫ решились дать сему делу исполнительное движение, — продолжает Митрополит чтение, — В силу означенных новых положений, крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей. Крестьян более нельзя продавать и покупать…»

Народ вдохнул.

«…за что помещики получат немедля на специальные счета в Дворянском банке справедливое возмещение.»

Половина благородных прихожан выдохнули с облегчением.

По глазам некоторых было видно как они намерены лихо такой куш промотать. Большинство же не были наивными. Утром они увидят в газетах условия этого возмещения. Оно щедрое. Но, деньги будет лежать все эти десять-пятнадцать лет с выплатой им равными долями и начислением на остаток трех-четырёх процентов… Лежащие на счётах можно безналично будет использовать частями для приобретения сельхозтехники, маслобоен, элеваторов, мельниц… и на приобретение акций промышленных предприятий, пароходных обществ и железных дорог. Понятно тоже частями и с пятигодичным запретом на продажу и заклад таких акций, а также любое иное их кроме как завещательное отчуждение.

«Помещики, сохраняя право собственности на все принадлежащие им земли, предоставляют крестьянам, за установленные повинности, в постоянное пользование усадебную их оседлость и сверх того, для обеспечения быта их и исполнения обязанностей их пред правительством, определенное в положениях количество полевой земли и других угодий».

Глаза благородий добреют.

«Пользуясь сим поземельным наделом, крестьяне за cиe обязаны исполнять в пользу помещиков определенные в регламентах поместий повинности. В сем состоянии, которое есть переходное, крестьяне именуются временнообязанными. Это установление сохраняется пятнадцать лет. Далее условия пользования и приобретения земли решаются между её арендаторами и собственниками в свободном соглашении.»

Пробудившийся в некоторых дворянских глазах огонь затухает. Крестьяне задумываются. По сути ничего не меняется для нынешнего то поколения.

«Временнообязанным дается право выкупать усадебную их оседлость, а, с согласия помещиков, они могут приобретать в собственность полевые земли и другие угодья, отведенные им в постоянное пользование. С таковым приобретением в собственность определенного количества земли, крестьяне освободятся от обязанностей к помещикам по выкупленной земле и вступят в решительное состояние свободных крестьян-собственников.»

Какие-то проблески надежды появляются на лицах некоторых мещан и купцов. Дураков здесь нет. Почти. Но и те что есть счёт деньгам знают.

'На время между исполнением предусмотренных регламентами работ временнообязанные вольны покидать свои селища для отхожего промысла или иной надобности. На что избранный сельским сходом староста выписывает отпускное свидетельство.

После истечения пятнадцати лет с момента обнародования этого указа крестьяне вольны отказаться от находящегося в пользовании их участка полностью или на время по договорённости с общиной. Такой отказ возможен с лета от рождества Христова Одна тысяча восемьсотого и последующие после окончания осенних полевых работ, но не позднее 26 ноября. Если к пользовательскому участку прилагаются собственные земли крестьянина, то община по его желанию обязана их выкупить или взять в аренду.

… На сих главных началах составленными положениями определяется будущее устройство крестьян и дворовых людей, установляется порядок общественного крестьянского управления и указываются подробно даруемые крестьянам и дворовым людям права и возлагаемые на них обязанности в отношении к правительству и к помещикам…'

Вот теперь надо уже всем понимающим пилюлю эту подсластить.

«… После того как не останется в Империи не одного временнообязанного, крепостного или раба, все свободные подданные Империи будут привлечены для выбора сословиями Собора обсуждающего важнейших решений»

Непонимание. Изумление.

'…Осени себя Крестным Знамением, православный народ, и призови с НАМИ Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день февраля, в лето от Рождества Христова тысяча семьсот восемьдесят пятое, Царствования же НАШЕГО в тридцать третие.

На подлинном Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою начертано:

ПЁТР '.

Осеняю себя крестом.

Патриарх благословляет меня и затем внимавших ему своим крестом с амвона.

Поворачиваюсь к толпе.

Замешательство. Непонимание. Надежда.

— Вот тебе бабушка и Юрьев день, — чей-то изумлённый шепот пронизывает зал.

Да облил я общество своим Манифестом в «Мокрый понедельник». Разрушил сказку Великой Пасхи.

Митрополит не давая взорваться шёпотку начинает заамвонную молитву;

«Благословля́яй благословя́щия Тя, Го́споди, и освяща́яй на Тя упова́ющия, спаси́ лю́ди Твоя́ и благослови́ достоя́ние Твое́, исполне́ние Це́ркве Твоея́ сохрани́, освяти́ лю́бящия благоле́пие до́му Твоего́: Ты тех возпросла́ви Боже́ственною Твое́ю Си́лою, и не оста́ви нас, упова́ющих на Тя. Мир мірови Твоему́ да́руй, це́рквам Твои́м, свяще́нником, во́инству и всем лю́дем Твои́м. Я́ко вся́кое Дая́ние бла́го, и всяк Дар соверше́н Свы́ше есть, сходя́й от Тебе́ Отца́ све́тов, и Тебе́ сла́ву, и благодаре́ние, и поклоне́ние возсыла́ем, Отцу́, и Сы́ну, и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в».

Народ оживает.

— Христос Воскресе! — заканчивает Гавриил.

— Воистину воскресе! — как зачарованные отвечают петербуржцы митрополиту.

Всё. Обратного хода нет. Сегодня-завтра священники по всей стране зачтут моё послание в сотнях церквей. За Пасхальную неделю эта волна пройдет по всем церквям, дойдя до Охотска и переплыв Океаны. Услышит вся моя держава кроме прусских, прибалтийских, карельских и бывших литовских земель. Их черед настанет, там есть сеймики и ландтаги с которыми вопрос должен обсудиться. Но, продавать и покупать крестьян они теперь тоже не вправе. Может Лина была права, и я «как и все гении немного сумасшедший». И Лена боится. Но, я не мог оставить этот груз на сына. Михаил сильный и поддерживает меня, но не уверен что он бы на такое решился.