Глава 24

Коридоры становились шире, потолки выше. Гробница будто дышала, открывая передо мной новые залы, новые ловушки, новых тварей. Я перестал удивляться. Просто реагировал. Просто жил.

Нашел еще один зал с водой — небольшое подземное озеро, в котором что-то плескалось. Я не стал проверять, что именно. Набрал воды в ладони, напился и пошел дальше, держась подальше от берега. Можно было бы создать воду эфиром, но, во-первых, его следовало экономить — тут он крайне хреново восстанавливался. А во-вторых, магическая вода плохо утоляла жажду. Вроде и пьешь, а все равно пить хочется.

Я потерял счет крысам, которых сожрал. Потерял счет мумиям, которые превратились в труху под моим мечом. Потерял счет дням и ночам, которых здесь не было. Осталось только движение вперед, сквозь темноту, сквозь страх, сквозь боль.

Теперь я спал урывками, по десять-пятнадцать минут, прислушиваясь к окружающему даже во сне. Просыпался от малейшего изменения в тишине и сразу был готов драться или бежать. Руки сами находили оружие, ноги сами несли в нужную сторону.

Я перестал замечать запах собственного тела — чистота приманивала всяких гадов, поэтому не чистил себя, источая запах гнили и пыли, который въелся в одежду. Перестал чувствовать голод как мучение — просто как сигнал, что надо поесть. Перестал бояться.

Страх ушел. Вместо него пришло что-то другое. Холодное, спокойное, очень внимательное. Я смотрел в темноту и видел не пустоту — я видел путь. Я слушал тишину и слышал не безмолвие — я слышал дыхание гробницы.

В очередном зале я нашел алтарь. Черный камень, иссеченный письменами, и на нем — чаша с темным, загустевшим маслом какого то странного бурого цвета. От чаши пахло эфиром. Настоящим, живым, густым. А еще кровью — не живой, старой, но почему то манящей. Я стоял и смотрел на нее, и пальцы сами сжимали рукоять кинжала.

Взять? Не взять? Это могла быть ловушка. Самая главная, самая хитрая.

Я постоял, прислушиваясь к себе. Тело молчало — не чувствовало опасности. Тишина была ровной, плотной, без дыр. Я медленно протянул руку и взял чашу.

Ничего не произошло.

Я поднес чашу к губам и выпил залпом. Оно было горьким, обжигало горло, текло в желудок горячей волной. И через секунду эфир в груди вспыхнул, как пожар.

Я задохнулся от боли и силы одновременно. Резерв, который я берег неделями, который таял от каждой крошечной траты, наполнился до краев. Магия хлынула в тело, укрепляя, восстанавливая, делая меня сильнее в несколько раз.

Я стоял на коленях посреди зала и сжимал пустую чашу, чувствуя, как по щекам текут слезы. Не от боли. От облегчения. От того, что я жив. Что я прошел. Что я преодолел, быть может, еще одну ступень мастерства.

Поднялся на ноги. В темноте я видел теперь ясно, как днем. Каждая трещина в камне, каждый иероглиф на стенах, каждая пылинка в воздухе — всё было видно. Я слышал дыхание гробницы, как свое собственное. Я чувствовал пульс древней магии, которая текла в стенах.

И пошел дальше под громкое ворчание желудка и почему то сильную тошноту. Просроченные продукты они такие… коварные.

Потому что теперь я знал — там, впереди, есть что-то, ради чего стоило идти. Что-то, что ждало меня все это время. Что-то, что звало. Что-то, что не смогли найти потомки древних фараонов. И это что-то будет моим.

Я шел по коридорам, и статуи по сторонам провожали меня взглядами каменных глаз. Ловушки молчали, пропуская хозяина. Твари прятались в щелях, чувствуя во мне хищника крупнее и опаснее себя.

Я шел, и темнота расступалась передо мной.

Впереди забрезжил свет.

Свет впереди оказался не выходом.

Я-то уже размечтался, дурак. Думал, сейчас выйду к подножию какой-нибудь пирамиды, вдохну нормального воздуха, увижу солнце, звезды, луну — да хоть песчаную бурю, мне без разницы. Но нет. Гробница так просто не отпускает.

Свет был зеленоватым, мерцающим, и исходил от огромного скопления светящегося мха на стенах огромного зала. Мох покрывал колонны, свисал с потолка гирляндами, стелился по полу. Красиво, черт возьми. Как в фантастическом фильме про инопланетные джунгли.

Я постоял на пороге, прислушиваясь. Тишина. Только легкое потрескивание мха — он будто дышал, переливался искрами.

— Ну что, Вовчик, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно. Я давно не разговаривал. — Очередной зал ожидания. Как думаешь, здесь сеть ловит?

Мох не ответил. Я шагнул внутрь.

Зал был огромным. Колонны уходили в темноту, и свет мха терялся где-то на полпути к потолку. Между колоннами стояли статуи — не такие, как раньше, а поменьше, в человеческий рост, высеченные из черного камня с блестящими вкраплениями. Они изображали странных существ — с головами животных и телами людей, с крыльями, с несколькими руками.

Я шел между ними и чувствовал, как эфир в груди пульсирует ровно, спокойно. Магии вокруг было много — она сочилась из стен, из мха, даже из статуй. Но гробница больше не жрала её так жадно. Или я просто перестал замечать.

В центре зала обнаружился бассейн. Вода в нем была черной, как смоль, и абсолютно неподвижной. Я подошел ближе, наклонился, вглядываясь в свое отражение.

Из воды на меня смотрел кто-то чужой.

Я отшатнулся, схватившись за меч. Потом присмотрелся и понял — это я. Просто заросший, грязный, с дикими глазами и впалыми щеками. Одежда висела лохмотьями, на лбу запеклась кровь от какой-то царапины, которой я даже не заметил.

— Красавчик, — хрипло хохотнул я. — Прямо модель с обложки журнала «Жизнь в гробнице». Тираж — один экземпляр, читатель — я же. Эксклюзивное издание, мать его.

Я умылся. Вода оказалась холодной, обжигающей, и после нее кожа горела, но зато смылась вековая пыль. Я напился, чувствуя, как вода растекается внутри, вымывая голод. Есть все равно хотелось, но крыс в зале не было — мох их отпугивал, наверное.

Потом сидел на краю бассейна и смотрел на статуи. Они стояли неподвижно, но я кожей чувствовал — они смотрят в ответ. Не агрессивно, скорее с любопытством. Как на редкого зверя, который забрел не в ту степь.

— Ну, и чего уставились? — спросил я. — Живых не видели?

Одна статуя — с головой шакала — будто бы моргнула. Я напрягся, но нет, показалось. Камень есть камень.

Я решил не искушать судьбу и двинулся дальше, к противоположному выходу. Но, прежде чем уйти, заметил кое-что интересное: на постаментах у статуй лежали вещи. Амулеты, браслеты, кинжалы. Настоящее золото, настоящие камни. И от всего пахло магией.

Я прошел вдоль ряда, разглядывая добро. Брать не хотелось — слишком похоже на приманку. Но один амулет привлек внимание: простой медный кругляш на кожаном шнурке, без всяких украшений. Он не блестел, не переливался, но эфир в нем пульсировал ровно, спокойно, будто приглашая.

— Ладно, — я протянул руку и снял амулет с шеи статуи. — Будешь моим талисманом. Если проклянешь — я обижусь.

Статуя не возражала. Я надел амулет на шею, и сразу почувствовал тепло в груди — он будто подключился к моему резерву, стал его частью. Накопитель, что ли? Полезная штука. Не зря взял.

Выход из зала вел в узкий коридор, который сразу пошел вниз. Лестница была старой, ступени стерты тысячами ног, которые прошли здесь до меня. Или не ног — лап, когтей, чего угодно.

Я спускался осторожно, держась рукой за стену. Свет мха остался позади, и я снова включил свой режим «летучая мышь» — видел в темноте достаточно, чтобы не навернуться, но деталей не различал.

Лестница кончилась, и я вышел на площадку перед развилкой. Три коридора — прямо, налево, направо. Все одинаковые — черные провалы, из которых тянуло холодом.

Я постоял, прислушиваясь. Справа капала вода. Слева — тишина, но какая-то подозрительная, сдавленная. Прямо — ветерок, легкий, едва уловимый.

— О, великие боги Египта, — я воздел руки к потолку. — Пошлите мне знак. Ну, или хотя бы монетку подкиньте.

Боги молчали. Так, как там обычно в сказах говорится… Налево пойдешь — жизнь потеряешь. Нафиг! Туда точно не пойду. Направо — вроде коня. А коня у меня нет, значит, тоже могу сдохнуть. Ну, или ног лишиться — типа, они же символ движения, то есть, коня? А вот насчет прямо ничего в сказках не говорилось, потому как богатыри, как настоящие мужики, всегда топали налево.

Я вздохнул, осознавая всю нелегкость выбора, и пошел прямо. На ветерок.

Коридор оказался длинным, с ответвлениями, тупиками и неожиданными поворотами. Я петлял, запоминая путь, и через полчаса понял, что попал в лабиринт. Настоящий, классический лабиринт, где стены сложены из грубого камня, а потолок такой низкий, что приходится пригибаться.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Просто прекрасно. Минотавр, выходи, поговорим. А лучше минотавриха — и баба в доме, и скотина в хозяйстве.

Минотавр не вышел. Зато из-за поворота вылетела здоровенная крыса — не такая, каких я ел десятками, а размером с собаку, лысая, с горящими красными глазами. Она прыгнула на меня, целя в горло.

Я даже не дернулся. Тело сработало само — шаг в сторону, удар мечом плашмя по морде.

Крыса отлетела к стене, взвизгнула, вскочила и снова бросилась. Я встретил её кинжалом — коротким, точным движением вскрыл брюхо.

Тварь рухнула у моих ног, дергаясь в предсмертных судорогах. Я смотрел на нее и думал: есть или не есть? Мясо, вроде, свежее, но выглядит мерзко. С другой стороны, и я тут не в ресторане.

Я присел, отрезал кусок от задней лапы, понюхал. Пахнет крысой, но терпимо. Эфира на поджарку пожалел — съел сырым. Жевал, морщился, но жевал. Мясо оказалось жестким, жилистым, но голод отступал.

— Диетическое, наверное, — сказал я крысе. — Запомни, всякий ЗОЖ — это пиздеж. И до добра не доводит, точно тебе говорю.

Крыса не ответила — она уже была в своем крысином раю. Я отрезал еще кусок, завернул в тряпку, сунул за пазуху — про запас. И пошел дальше.

Лабиринт тянулся бесконечно. Я оставлял метки на стенах — царапал кинжалом стрелки, чтобы не ходить по кругу. Несколько раз упирался в тупики, возвращался, пробовал другие ходы. Один раз наступил в яму с водой — хорошо, что мелкую, по щиколотку. Вода была ледяной, и я выскочил, матерясь сквозь зубы.

В яме что-то шевельнулось. Я отпрыгнул еще дальше и увидел, как из воды поднимается нечто — скользкое, длинное, с кучей щупалец. Оно тянулось ко мне, и я побежал, не разбирая дороги. За спиной хлюпало, шлепало по камню, но тварь отстала — видимо, не могла далеко уползать от воды.

Я остановился, переводя дух, и прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ну и зоопарк! — выдохнул я. — Крысы-переростки, спруты подземные с жуткими тентаклями. Крокодилов тут только не хватало.

И, конечно, я накаркал.

Через полчаса блужданий я вышел в зал, где было… сыро. Очень сыро. В центре зала плескался бассейн, побольше первого, а в бассейне лежал крокодил. Настоящий, живой, огромный — метров пять, не меньше. Он грелся под каким-то светящимся мхом, свесив хвост в воду, и смотрел на меня маленькими злобными глазками.

Я замер. Крокодил замер. Мы смотрели друг на друга, и я лихорадочно соображал, куда бежать. Выход был за спиной крокодила, и чтобы до него добраться, нужно было либо плыть через бассейн, либо идти по узкому бортику вплотную к твари.

— Слушай, дружище, — сказал я как можно спокойнее. — Я тут мимо, вообще-то. Ты лежи, отдыхай, не отвлекайся.

Крокодил щелкнул пастью. Звук был такой, будто двери лифта захлопнулись.

— Понял, не дурак, — я попятился к выходу. — Я ухожу. Честно.

Я вышел из зала и прижался к стене в коридоре. Сердце колотилось. Крокодил не поплыл за мной — то ли ему было лень, то ли охранял что-то. Но мне туда точно не надо.

Я побрел дальше, теперь уже без особого энтузиазма. Лабиринт кончился неожиданно — стены расступились, и я оказался в огромной пещере. Настоящей, природной, со сталактитами и сталагмитами, с подземной рекой, которая текла где-то глубоко внизу, и с мостом через пропасть. Мост был древним, каменным, без перил, и выглядел так, будто вот-вот рухнет.

— Красота, — сказал я, разглядывая пещеру. — Туристический маршрут «Затерянный мир». Билет в один конец. Страховка не предусмотрена.

Я подошел к мосту, постучал по камню ногой. Камень жалобно скрипнул, но устоял. Я ступил на мост и пошел, стараясь не смотреть вниз. Там, в темноте, шумела вода, и этот шум отвлекал, мешал слушать.

На середине моста я услышал шаги. Кто-то шел с другой стороны.

Я замер, вглядываясь в темноту. Фигура появилась не сразу — сначала тень, потом очертания, потом человек. Настоящий, живой человек, в такой же рваной одежде, как у меня, с мечом в руке и с безумным взглядом.

— Стой! — крикнул я. — Кто ты?

Человек остановился. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего, кроме голода и страха. Он был здесь давно. Очень давно.

— Есть хочешь? — спросил я, доставая из-за пазухи крысиное мясо.

Человек дернулся, будто я ударил его. Потом засмеялся — хрипло, страшно, и этот смех эхом разнесся по пещере.

— Еда, — прохрипел он. — Ты предлагаешь мне еду? Глупый. Здесь нет еды. Здесь только смерть.

Он шагнул ко мне, и я понял, что это не человек. Вернее, человек, но уже не совсем. От него пахло гнилью, магией и безумием. Он шел, и за ним тянулся след из тьмы, будто он сам был частью гробницы.

Я попятился. Мост под ногами дрожал.

— Стой, — предупредил я. — Не подходи.

Он не слушал. Шел, протягивая ко мне руки, и я видел, что пальцы у него черные, иссохшие, с длинными ногтями.

— Останься, — шептал он. — Останься здесь. Навсегда.

Я побежал. Назад, к своему краю моста, а он за мной. И мост ходил под нами ходуном, крошился под ногами. Я летел, не разбирая дороги, и когда до твердой земли оставалось метров пять, мост рухнул.

Я прыгнул. Руки вцепились в край обрыва, пальцы заскребли по камню, и я повис над пропастью, болтая ногами. Внизу ревела вода, и брызги долетали до лица.

Я подтянулся. Медленно, с хрипом, чувствуя, как рвутся мышцы. Эфир плеснул в руки силой, и я выбросил себя наверх, на край, откатился от обрыва и замер, тяжело дыша.

Человек-не-человек упал в реку. Я слышал его крик, который оборвался, когда вода сомкнулась над головой.

— Вот же… — выдохнул я. — Кого только не встретишь на весенней распродаже.

Я лежал на камнях и смотрел в темный потолок пещеры. Сердце колотилось так, что ребра трещали. А потом я засмеялся.

Сначала тихо, потом громче, потом уже в голос. Я смеялся и не мог остановиться. Потому что это было смешно. Потому что я только что чуть не сдох, сдох по-настоящему, но снова выжил. Потому что гробница хотела меня убить, а я плюнул ей в лицо и живу дальше.

— А неплохая тренировка, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Кардио, силовая, экстрим. Все включено. Но абонемент я, пожалуй, не буду покупать.

Отряхнулся, проверил оружие — меч на месте, кинжал на месте, амулет греет грудь. Можно идти дальше.

Пещера вела в новый коридор, и я побрел по нему, насвистывая какую-то мелодию. Настроение было дурацкое, но бодрое. Я чувствовал себя почти неуязвимым. Почти.

Коридор привел к лестнице, лестница — к двери. Настоящей деревянной двери, обитой бронзой, с огромным засовом. Я толкнул — заперто. Дернул — не поддается. Постучал — глухо, тяжело.

— Сова открывай, медведь пришел!

Дверь молчала. Я вздохнул, поискал глазами рычаги, кнопки, скрытые механизмы. Ничего. Просто дверь, которая не открывается.

— Ладно, — я присел на корточки, разглядывая засов. — Значит, не судьба.

Я побрел обратно, к развилкам, к новым коридорам, к новым ловушкам. Гробница была бесконечной, и это начало меня забавлять. Сколько можно? Сколько коридоров, залов, пещер? Неужели нет выхода? Или я хожу по кругу?

Я проверил свои метки — нет, не по кругу. Новые места, новые запахи, новые твари.

Через пару часов блужданий я наткнулся на зал, полный паутины. Огромной, плотной, как войлок, паутины, которая свисала с потолка клочьями и стелилась по полу. В паутине висели коконы — человеческие, судя по очертаниям.

— Пауки, — констатировал я. — Очень люблю пауков. Особенно больших, которые плетут такую красоту. Интересно, а они вкусные?

Я достал меч и начал прорубать себе дорогу. Паутина лезла в лицо, липла к рукам, к волосам. Я пыхтел, рубил, матерился и продвигался вперед. Где-то на середине зала сверху упало что-то тяжелое.

Я отскочил. На том месте, где я только что стоял, сидел паук. Размером с автомобиль, мохнатый, с восемью глазами, которые горели красным. Он щелкал хелицерами и смотрел на меня с явным интересом.

— Привет, — сказал я. — Как дела? Чем занимаешься?

Но он оказался неразговорчивым — нет бы поговорить за наше ничего. Расспросить меня о том, как я дошел до жизни такой. Нет, он сделал банальность, окончательно меня расстроив.

А я так надеялся хоть с кем-то поболтать. Ну и ладненько. Не сильно-то и хотелось.

В общем, он решил, что к нему пришел обед, я решил, что он мой обед. Конфликт интересов налицо. И понеслась…