Глава 23

Шаг вперед, другой — и проход позади меня с тихим шелестом смыкается, отрезая выход обратно.

Вспыхнул огонек, зажегся факел, я развернулся — ну да, сплошная стена. Ни щели, ни дырочки. Этот идиот Менкау даже не удосужился мне сказать, что зайти-то сюда можно, а вот выйти — фиг.

Поднатужился, призывая магию. Камень есть камень. Я как бы могу им управлять… Неа, не могу. Тот, кто это создал, был намного сильней и явно умней меня. И типа раз ты такой тупой, что сюда сунулся, получи и не плачь.

Факел вдруг как-то странно зашипел и погас. Я не понял, все ли я понял — зажег второй и уставился на обгоревший кусок дерева в руках. Это как он так быстро сгорел-то? Присмотрелся и увидел, что и новый тает на глазах. Это вообще нормально⁈

Пока я усиленно размышлял, погас и этот факел. Ясно, значит, внешние атрибуты тут не работают. Запалил огненный шар и… тут же его погасил. Эфира он жрал столько, что хватило бы устроить огненный шторм.

Что за на хрен тут происходит⁈ И как куда-то идти в полной темноте, когда даже эфиром пользоваться нельзя? Вот кто так строит, я вас спрашиваю?

Тем более, еще из своего старого мира я хорошо помнил, что внутри может быть лабиринт, а про ловушки Менкау отчетливо сказал сам. Не поторопился ли я, сунувшись сюда? Может, проще было бы сдохнуть там, где хотя бы светло? Но нет, раз уж влез, надо искать, где можно вылезти.

Подумаешь, какая-то древняя гробница! Вы попробуйте со своей девушкой попасть в лабиринт супермаркета в день распродажи! Вот там страшно, а тут так… Легкая прогулка.

Ладно, думать можно много, но надо идти. И решить, что делать с расходом эфира. Перво-наперво укрепляю себя изнутри — тут как обычно, расход минимальный. То есть, если выпускать наружу — плохо, если в себя — то можно жить.

Направляю его в первую очередь на слух — чтобы сразу услышать щелчок срабатывания ловушки или движение того, что может жить в темноте. И в голову — чтобы успеть отскочить, если что. Рефлексы наше все.

Что же до того, как идти — решил создавать огонь на краткий миг, чтобы вообще понимать, где нахожусь. Голова, разогнанная эфиром, быстрей соображает — глядишь, и убережет жопу от неприятных последствий.

Я поднял руку и щелкнул пальцами.

Маленький, размером с горошину, огонек вспыхнул нехотя, будто не хотел гореть. Очень тусклый, коптящий. Эфира теперь он тянул самую малость, но даже это было тяжело.

Зато теперь я увидел пол под ногами — плиты песчаника, покрытые паутиной трещин, и стены, уходящие в темноту по бокам. Коридор был широким, но потолок терялся где-то высоко, во мраке, куда свет просто не добивал. Что ж, дорогу осилит идущий, поэтому, ничуть не сомневаясь, я двинулся вперед.

Второй шаг. Третий. С каждым шагом тишина становилась плотнее. Я старался дышать тихо, почти беззвучно, но даже это казалось оглушительным. Огонек, появляясь, дрожал, отбрасывая пляшущие тени, которые делали ровные стены кривыми, а гладкий пол — бугристым.

Первая ловушка ждала меня через тридцать шагов.

Я заметил ее не глазами. Просто что-то изменилось в звуке шага. Под правой ногой плита отозвалась не глухим стуком, а едва слышным клацаньем. Я замер. Огонек затрепетал от участившегося дыхания.

Секунду ничего не происходило. Потом я услышал свист — тонкий, высокий, идущий откуда-то сбоку.

Тело дернулось раньше, чем мозг успел подумать. Я упал плашмя, вжавшись лицом в холодный камень. Свист пронесся над головой, и я краем глаза увидел, как что-то длинное и острое, толщиной примерно с палец, вонзилось в противоположную стену. Дротик. Или что-то похожее.

Я лежал, чувствуя, как колотится сердце. Эфир в груди пульсировал в такт ударам. Я потратил его только на усиление тела — и это сработало. Если бы я замешкался хоть на долю секунды…

Я поднялся на четвереньки и пополз дальше. Светить огоньком вперед больше не рисковал — держал его у самой земли, чтобы видеть только следующий шаг. Плиты под руками были холодными и шершавыми. Я считал их на ощупь, стараясь не наступать, а ползти по краям, где камень казался цельным.

Вторая ловушка попалась через сотню шагов, когда коридор вдруг расширился, превратившись в зал. Я почувствовал это по тому, как изменился звук моего дыхания — оно перестало упираться в стены и ушло куда-то вверх и в стороны. Я поднял огонек повыше.

Пол передо мной был расчерчен на квадраты. Не просто трещины — настоящая шахматная доска из плит, каждая размером с крышку люка. Некоторые выглядели старыми, стертыми, другие — новее. Я бросил на ближайшую камешек, который нащупал в кармане.

Плита ухнула вниз бесшумно, провалилась, и из темноты донесся далекий плеск воды. Или не воды.

Я обошел этот квадрат по самому краю, прижимаясь спиной к стене. Огонек освещал только ближайшие плиты, и я перешагивал с одной на другую, проверяя каждую носком перед тем, как перенести вес. Дышал через раз.

Где-то на середине зала я понял, что вспотел. Пот заливал глаза, но вытереть его я не мог — руки были заняты. Я просто щурился и смотрел вниз, на эти проклятые плиты, которые хотели меня сожрать.

Времени я уже не чувствовал. Когда выбрался на противоположную сторону и снова втиснулся в узкий коридор, мне показалось, что прошла вечность. Я сел у стены, прижался затылком к камню и просто дышал.

Огонек погасил и сидел в полной темноте, слушая, как гулко бьется сердце. Тишина давила на уши, и в этой тишине я вдруг услышал шорох.

Мелкий, быстрый, где-то слева.

Я замер. Шорох повторился — будто царапанье когтей по камню. Напряг зрение, но темнота была абсолютной. Тогда я просто стал слушать.

Звук приближался. Неуверенный, рваный — кто-то маленький бежал, останавливался, снова бежал. Крыса. Точно крыса. Я слышал таких раньше, в подвалах.

Голод пришел внезапно, тупой больной волной под ложечку. Я не помнил, когда ел в последний раз. Час назад? День? Я потерял счет времени еще в первом коридоре.

Я медленно поднялся на ноги, стараясь не шуметь. Эфир послушно потек в мышцы ног, делая их быстрее, резче. Огонек зажигать не стал — света была бы только вспышка, но я потратил бы на неё драгоценную магию.

Крыса пробежала почти у самых ног. Я услышал шорох справа и бросился туда вслепую, выставив руки. Пальцы схватили что-то теплое, живое, визжащее. Крыса извернулась, вцепилась зубами мне в ладонь, но кожа, укрепленная эфиром, даже не почувствовала укуса. Я сжал пальцы — хрустнули кости.

В полной темноте я держал в руках дергающееся тельце и не знал, что делать дальше. Жрать сырым? Я никогда не пробовал. Но эфира на поджарку не хватит — огонь сожрет энергии больше, чем я потом получу с еды.

Я разорвал крысу пополам. Теплая кровь залила пальцы, и от запаха свежего мяса желудок свело судорогой. Я впился зубами в сырую плоть.

На вкус это было как… Как сырая крыса. Я жевал, давясь мелкими костями, и чувствовал, как эфир в теле откликается на еду — слабо, едва заметно, но откликается. Крыса давала силы. Чисто физические, но все же с каплей магии. Совсем незаметной, но все же.

Я съел всё, кроме шкуры и потрохов. Вытер руки о штаны и посидел еще немного, прислушиваясь. Крыс в округе больше не было. Зато была тишина, и в этой тишине я начал различать новые звуки — далекое капанье воды, едва уловимый сквозняк, который шевелил волосы на затылке.

Я пошел на сквозняк.

Теперь я двигался иначе. Ноги ставил мягко, перекатом с пятки на носок, стараясь не создавать лишнего шума. Руки держал перед собой, чуть согнутыми в локтях — на случай, если стена кончится или появится новая ловушка. Огонек зажигал редко, только чтобы свериться с направлением, и сразу гасил.

Глаза привыкли к темноте настолько, насколько это вообще было возможно. Я перестал различать цвета — их просто не существовало. Только оттенки черного: черный рядом, черный подальше, черный, в котором ничего нет. А иногда казалось, что есть. К счастью, пока только казалось.

Коридор петлял, уходил вниз, снова поднимался. Я насчитал три развилки и каждый раз выбирал путь наугад, просто потому, что надо было куда-то идти. Возвращаться я не собирался — там, сзади, была только пустота и выход, который я уже не найду.

Свое первое оружие я нашел в тупике. Я уперся в стену, пошарил руками и наткнулся на что-то металлическое, холодное, покрытое слоем пыли и ржавчины. Я поднес огонек — это был меч. Длинный, прямой, с простой крестовиной и обмотанной кожей рукоятью. Клинок покрывала рыжая коррозия, но лезвие на вид оставалось целым. Я взял его в руку — тяжелый, неудобный, но это было лучше, чем голые кулаки.

Я закрепил меч за пояс и пошел дальше, теперь уже с другой развилки.

Мумии напали внезапно.

Я шел по узкому проходу, скользя рукой по стене, когда пальцы вдруг провалились в пустоту — ниша. Я отдернул руку, но было поздно. Из ниши пахнуло сухим, пыльным смрадом, и я услышал шорох — не крысиный, другой — тяжелый, грузный.

Я отшатнулся и зажег огонек.

На меня из ниши смотрело лицо. Точнее, то, что от него осталось — темная кожа, обтянувшая череп, проваленные глаза, разинутый в беззвучном крике рот. Мумия шевелилась, выбираясь из своего укрытия, и руки с длинными желтыми ногтями тянулись ко мне.

Я выхватил меч.

Удар пришелся мумии по шее. Лезвие вошло в сухую плоть, как в трухлявое дерево — с противным хрустом. Голова мумии мотнулась, но не отвалилась. Тварь продолжала лезть, и я ударил снова, уже по рукам.

Ржавый меч крошил мумию на куски. Я рубил ее, как дрова, чувствуя, как от каждого удара ноют мышцы плеч. Мумия не кричала, не издавала звуков — только шуршала бинтами и скребла ногтями по камню.

Когда последний кусок упал на пол и перестал шевелиться, я стоял, тяжело дыша, и смотрел на кучу мусора у ног. Меч в руке был весь в темной трухе и какой-то слизи. Я вытер его о штанину и пошел дальше.

Огонек погасил сразу — засветился я знатно, пока рубился.

Теперь я шел и прислушивался иначе. Не просто к шорохам — к самой тишине. Я учился слышать, где она становится плотнее, где в ней появляются дыры. Ловушки пахли маслом и старой пылью. Мумии — сухим тлением. Крысы — сыростью.

Я обходил залы, где пол был расчерчен на плиты, перешагивал через невидимые в темноте нити, которые натягивали древние механизмы. Один раз я нащупал такую нить лицом — тонкая, как паутина, но прочная, как проволока. Я аккуратно поднырнул под нее и пошел дальше, чувствуя, как за спиной что-то щелкает, но не срабатывает — видимо, я не дёрнул, а просто чуть потревожил.

Время окончательно потеряло смысл. Я спал, когда падал от усталости, прямо на полу, привалившись спиной к стене и сжимая в руке меч. Просыпался от малейшего шороха и снова шел. Жрал крыс, которых ловил в темноте — научился слышать их за три шага, бросаться и ломать хребет одним движением. Эфир тратил только на усиление тела и на редкие вспышки огонька, чтобы не забрести в тупик и не рухнуть в один из многочисленных провалов, что постоянно встречались мне на пути.

Тело менялось. Я чувствовал это каждой клеткой. Мышцы перестали ныть после каждого боя, суставы двигались мягче, быстрее. Я стал замечать, что вижу в темноте чуть лучше, чем в первый день — не глазами, а будто кожей, волосами, нервами. Я чувствовал движение воздуха, тепло стен, холод сквозняков. Я стал частью этой темноты, и она перестала быть мне врагом.

Очередной зал встретил меня запахом железа и старой крови. Я зажег огонек на секунду — пол был усеян костями. Человеческими. Много, очень много, вперемешку с обломками оружия и доспехов. Кто-то здесь уже побывал до меня. Кто-то не дошел.

Я перешагивал через черепа, стараясь не наступать на кости — они хрустели, и звук разносился по залу, пугая меня самого. В центре зала стоял саркофаг. Огромный, каменный, с крышкой, которая была сдвинута.

Из саркофага пахло смертью — настоящей, древней, тяжелой.

Я хотел обойти его по краю, но не успел. Крышка саркофага вздрогнула и с грохотом рухнула на пол. Из темноты внутри поднялось то, что было когда-то человеком. Оно было выше меня на две головы, в золотой маске на лице и с мечом в руке, который не тронула ржавчина.

Страж.

Я побежал.

Не от страха — просто драться с этой тварью в темноте, когда под ногами валяются кости, а вокруг неизвестность, было самоубийством. Я бежал к выходу из зала, слыша за спиной тяжелые шаги и звон доспехов.

Страж двигался медленно, но неумолимо. Я выскочил в коридор и понесся по нему, не разбирая дороги. Ловушки щелкали у меня за спиной, но срабатывали уже на стража — я слышал свист дротиков, грохот падающих плит, но шаги не прекращались.

Я петлял по коридорам, как заяц, и вдруг понял, что бегу не наугад. Я знал эти повороты. Я чувствовал их. Я запоминал путь на уровне костей, на уровне инстинктов, и теперь темнота вела меня туда, где можно спрятаться.

Я нырнул в щель между стеной и упавшей колонной, забился в угол и замер, погасив дыхание. Страж прошел мимо через минуту. Я слышал, как звенят его доспехи, как скрежещут по камню подошвы. Он остановился в двух шагах от меня, повернул голову в золотой маске… и пошел дальше.

Я сидел в щели и ждал, пока шаги стихнут. Потом ждал еще. Потом просто сидел, приходя в себя, и чувствовал, как во рту пересохло от страха и бега.

Я не помнил, когда в последний раз так боялся. Наверное, никогда.

Я выполз из укрытия и пошел обратно. К саркофагу. Потому что там, в зале с костями, был другой выход, который я заметил, когда убегал. И потому что мне нужно было оружие получше, чем ржавый меч.

Зал встретил меня тишиной. Саркофаг стоял пустой, крышка валялась на полу. Я прошел к тому месту, где страж лежал веками, и зажег огонек.

Внутри саркофага, на дне, лежал кинжал. Короткий, с рукоятью из слоновой кости, украшенной золотом. Лезвие блестело, как новое. Я взял его — и эфир в груди дрогнул. Кинжал был заряжен. Слабо, едва заметно, но магия в нем еще жила.

Я засунул кинжал за пояс, оставив и ржавый меч на всякий случай, и пошел к другому выходу.

Дальше были просто коридоры. Много, бесконечно много коридоров, залов, тупиков, лестниц вверх и вниз. Я перестал считать повороты, перестал различать день и ночь, сон и явь. Я просто шел, жевал крыс, пил воду, которую находил в каменных чашах в каких-то залах, и слушал темноту.

Мумии попадались реже. Они будто чувствовали, что я стал опасен, и обходили стороной. Или я просто научился обходить их — слышал за три поворота и менял маршрут.

Я перестал быть человеком, который забрел в гробницу. Я стал ее частью. Я двигался бесшумно, думал быстро, реагировал мгновенно. Эфир в теле теперь расходовался экономно, только на самое нужное, и я чувствовал, как мои мышцы становятся крепче без всякой магии — просто от постоянной борьбы за жизнь.

Однажды я наткнулся на зал, полный статуй. Они стояли рядами, изображая воинов в древних доспехах, и от них пахло магией. Старой, спящей, но живой. Я обошел их по стене, стараясь не дышать, но одна статуя скосила на меня глаз.

Каменный зрачок дрогнул и повернулся.

Я рванул к выходу, но статуи уже оживали. Камень скрипел, осыпалась пыль, и тяжелые фигуры делали первые шаги. Я бежал, слыша за спиной топот каменных ног, и вдруг понял, что не боюсь. Совсем. Тело знало, что делать, и делало это без участия мозга.

Я петлял, уворачивался, нырял в проходы, где статуи не пролезали. Одна из них застряла в дверном проеме и рухнула, разбившись на куски. Я перешагнул через каменную голову и побежал дальше.

Когда погоня отстала, я остановился перевести дух и вдруг понял, что улыбаюсь. Губы сами растянулись в усмешке, и я не сразу понял, что это — радость. Чистая, животная радость от того, что я жив, что я быстрее, сильнее, умнее этих каменных тварей.

Я провел языком по зубам и почувствовал привкус крови — то ли крысиной, то ли своей, уже не разобрать. Во рту было сухо, в горле першило от пыли, но я стоял и улыбался в темноте, сжимая в одной руке ржавый меч, а в другой — древний кинжал.

И пошел дальше. Все равно я рано или поздно найду выход, и тогда придет время мести. Сладкой, с привкусом смерти и тлена…