Стою, мужественно борюсь с рвущимися наружу неприличными звуками.

— Значит, немецкая принцесса написала открытое письмо с благодарностями за то…

— Что вы настоящий рыцарь и не бросили в нее гранату.

— Это правда, я такой. Не видел, но, наверно, почувствовал, — нехорошие предчувствия накрыли с головой, и от этого чувства юмора и здравого смысла совсем уж разыгрались.

Впрочем, Ткачев и сам был под впечатлениями и не обращал на это внимание. Еще бы: мне-то все он высказывает, а ему самому пришлось выслушивать негодование от царя с дядей. И, что-то мне подсказывает, я даже до конца не понимаю, насколько же глубока эта кроличья нора.

Мне тем временем передали первую страницу какой-то немецкой газеты. Норддойче — северные немцы? Все-таки любят они акцент на расе поставить, или это у меня послезнание играет? Выдохнул, пробежался взглядом по приложенному переводу. На самом деле статья была довольно сухая. Мол, вот я, принцесса, делала добрые дела, потому что… правильно, я принцесса. А потом русский пилот не стал меня атаковать, потому что… Он благородный, и даже на войне нельзя забывать, что такое быть человеком. В общем, за все хорошее против всего плохого. Да и благодарностей тех — кот наплакал. Если бы мне такое попалось на глаза без истории про гневающегося Николая II, пожал бы плечами да отложил в сторону.

— Неужели столько суеты из-за подобной мелочи? — я поднял глаза на Ткачева. Казалось, он сейчас тоже улыбнется, и мы вместе пойдем смотреть все, что мы успели тут наделать за последнее время. Было бы и интереснее, и полезнее.

Однако Вячеслав Матвеевич почему-то только покраснел. От злости.

— Мелочи? Личное выражение благодарности от дочери кайзера! На весь мир! Это не мелочи. Это, черт побери, политика, Крылов! И вам нужно будет написать ответ… — тут Ткачев немного сбился. — Я слышал про ваши трудности с русским языком, поэтому я могу помочь вам потом все проверить.

— Корнет Марков меня уже подучил немного.

— Тогда сами, все равно потом ваше письмо нужно будет отправить в Петроград, они уже внесут финальные уточнения.

Почему-то сразу представил, как мы с принцессой идем на свидание — а что, я тоже мужчина, не железный. Потом вечер плавно перетекает в ночь, но вместо спальни только для нас двоих — софиты и толпы людей вокруг, дающих самые нужные и незаменимые советы.

— Кстати, — Ткачев не обратил внимание на мой мрачный настрой, — вам в совокупности заслуг решено присвоить офицерское звание прапорщика. Изначально хотели дать только подпрапорщика с последующим прохождением школы, но по совокупности заслуг и с учетом отмены образовательного ценза в военное время… В общем, поздравляю.

Вот и выполнил план минимум. Хотел ведь стать офицером, дворянином — получи. Только на душе немного гадко.

— Вячеслав Матвеевич, разрешите спросить прямо, — я внимательно посмотрел в глаза Ткачеву. — Мне офицера дали только потому, что эта Августа Виктория написала, что она благодарна именно офицеру? А я рядовой, непорядок.

— Ефрейтора я бы вам дал за замеченный маневр, с которым вы к нам прилетели, — неожиданно спокойно ответил летчик. — Младшего унтера за доработку самолета, старшего — за разведку с Мамаевым. Когда вы с Микаелянцем полетели вдвоем без пулеметов против «Фоккеров», зная, какие будут шансы не вернуться — звание бы не дал. А вот Георгия оба заслужили. Дальше — фельдфебеля за добытый «Фоккер», без ордена или медали, потому что свой самолет потеряли. Ну и Вильно. Там вы прыгнули выше головы: за такое можно в свою очередь и через звание перепрыгнуть. Не подпрапорщика, а сразу целого. А уж с учетом последнего сбитого «Фоккера» этот прыжок даже будет и не нужен, понимаете?

— Что именно?

Я сглотнул. Не плакать, Ваня! Да что же это такое творится, что у тебя чуть слезы сами собой из глаз не побежали? Впрочем, что-то я не припомню, а когда меня в 21 веке за что-то хвалили среди своих. Конечно, у меня и работа была специфическая, но… Даже родные тех, кто проходил через мои руки, могли что-то сказать, а вот от коллег — не принято, что ли, было? Все пашут, и ты паши.

— Вы заслужили свое звание. Сами заслужили. А то, что при обычной бюрократии без этого письма его бы порезали раза в два-три, так это совсем не ваша вина. Так что пойдете сейчас в канцелярию, подпишете все бумаги и новые погоны будете носить… Поняли как?

— С честью?

— Заслуженно, Крылов. Абсолютно заслуженно.

Было приятно, но в то же время я не мог избавиться от ощущения грядущей ошибки. Боялся привлечь лишнее внимание — получи. Как после такого мирно — ну, не совсем мирно, но заниматься своими делами? И самое обидное: я ведь никого, черт побери, на самом деле не спасал!

— Вячеслав Матвеевич, а если все равно письма будет МИД править, так, может, пусть они их сразу и пишут? — мне показалось, что я нашел способ, как незаметно отыграть ситуацию.

— Это будет воспринято как оскорбление, когда всплывет… А оно обязательно всплывет. Так что писать что-то нужно вам самому.

Я невольно представил, что будет ждать «любимчика принцесс» в 1917-м… Твою мать! С другой стороны, хотел бы я мирной жизни, давно мог сбежать. Все эти оправдания про титул или звание — кого я обманываю? Будь для меня жизнь на первом месте, разве стал бы я ей рисковать? И вот теперь… Да, меня загоняют в угол, однако эти письма — это возможность не только для царских дипломатов, но и для меня.

— Вячеслав Матвеевич, простите, — я искренне извинился перед еще не понимающим, что его ждет, Ткачевым. — Я напишу письмо только за взятку!

— Что⁈ — есаул побагровел.

— Аха-ха-ха! — где-то рядом не выдержал и заржал, как лошадь, подслушивающий разговор Орлов, отчего Ткачев разозлился еще больше.

— Вы понимаете, что вы несете, Крылов?

— Понимаю, — я серьезно кивнул. — Мое письмо нужно политикам в Петрограде. А мне от них нужны новые самолетные двигатели — нормальные двигатели, с которыми мы не только сможем дать бой, но и получим базу для развития своей собственной школы после войны!

— Какие двигатели? — мой ответ сбил Ткачева с толку.

— Вы же знаете, что французы не дают нам нормально развивать завод, выпускающий «Гномы». Более того, по моему мнению, ротативные моторы — это тупик, — я заметил сомнения и поспешил добавить. — И это не только мое мнение. Во Франции и Англии раньше нашего осознали опасность новых германских «Фоккеров» и начали искать решение, как с ними бороться. Вариант первый, простой — доработанная «Десятка» и ее вариации, которые смогут попить крови немцев, если доведут бой до собачьей свалки. Вариант второй, перспективный — найти более мощный двигатель. И тут в дело вступает спроектированный Марком Биркигтом и Луи Массуже мотор нового типа.

— Что-то не слышал о таких.

— Фирма «Испано-Сюиза», до войны они занимались автомобилями, потом попробовали перенести свой опыт в авиацию.

— Звучит сомнительно.

— А вы представьте блок цилиндров, где не нужно вытачивать и собирать каждый из них по отдельности. Льем целиком из алюминия и собираем в два ряда в форме английской буквы Ви, а для цилиндров делаем стальные гильзы.

— То есть что-то вроде германского «Мерседеса»?

— Хорошее сравнение. «Мерседес» тоже собирает неподвижные двигатели, где вращается только коленвал и сам винт. Однако немцы ставят свои цилиндры в один ряд, а тут два. Получается короче коленвал и возможность держать более высокие обороты. И это, напомню, при отсутствии рывков, с которыми нам приходится мириться сейчас.

— Если это автомобильный двигатель, то туда и карбюратор можно поставить?

— Нужно. В итоге можно будет не просто включать и выключать двигатели, а плавно управлять тягой так, как это нужно нам, пилотам!

— И вы хотите, чтобы Россия купила эти двигатели?

— Я хочу, чтобы Россия купила лицензию на их производство. А лучше сразу открыла полноценный филиал «Испано-Сюизы», как это уже сделали французы. Они как раз летом уже начали проектировку первых самолетов. Пока без моторов, просто с учетом теоретической массы и габаритов — но вы понимаете, как они верят в успех?

— И кто начал?

— «СПАД».

— Это бывший «Депердюссен»?

— Они. Только Арман Депердюссен разорился в 1914-м, и сейчас его фирму выкупил Блерио.

— Неважно, — махнул рукой Ткачев. — Иван Андреевич, я даже больше не злюсь, понимаю, что вы все это говорите не со зла и на самом деле желаете только блага как России, так и нашей авиации. Вон сколько ценной информации вам удалось собрать. Однако буду честен, шансы, что французы продадут нам настолько перспективное производство, стремятся к нулю. Даже если ваши условия примут, даже если мы сделаем все, чтобы договориться, Париж на такое не пойдет.

— Я знаю, — я улыбнулся. — Вот только нам и не нужен Париж, спасибо американцам.

— А они тут при чем?

— Они тоже поняли важность этой разработки, хотели купить лицензию, вышли на Париж, и… Те попытались впарить им двигатели «Рено», которые, конечно, впечатляют тех, кто любит потяжелее, но для авиации это не лучшее решение. Еще и распредвал с клапанами открытые, а не в масляной ванне, как у Биргкигта. В общем, американцы французов послали…

Я замолчал, заметив, что Ткачев как-то странно смутился. Точно, а ведь наши-то в отличие от американцев ничего придумать не смогли и эти моторы стали покупать — как для тяжелых самолетов вроде «Ильи Муромца», так даже и для легких «Фарманов». Да уж, без технической независимости порой другого выбора и нет, как брать что дают и спонсировать доводку для самого продавца уже чего-то более приличного.

— Так вот, вместо французов, — продолжил я, — американцы вышли на Барселону и напрямую договорились с центральным офисом «Испано-Сюизы». Те на эту сделку с радостью пошли, так что, думаю, и у нас есть все шансы договориться как минимум на такие же условия.

— Ну… — Ткачев еще сомневался.

— Даже у первого двигателя нового образца будет мощность 150 лошадиных сил при всего 1400 оборотах в минуту. 190 километров в час в горизонтальном полете, 200 с хвостиком — при пикировании. И да! При новой мощности двигателя мы сможем вложиться и собрать более крепкие модели, что с этой скоростью справятся, — я еще не закончил, а Ткачев уже окончательно был на моей стороне.

Вот так вот и искушают честных людей с помощью печенек.

— Даже если меня послушают, даже если сделка пройдет… — Ткачев вздохнул, представив, какие разговоры его ожидают. — Все равно новые самолеты смогут взлететь не раньше следующей весны.

— У союзников тоже, — я отмахнулся. — И лучше через полгода, чем никогда.

Ткачев только еще раз тяжело вздохнул, но у меня было чем поднять ему настроение. Мы сначала прогулялись до горки, где я показал, как мы будем отрабатывать стрельбу в полете. Потом пришел черед «МИКа» с ракетами, и да — мне сразу же выдали предписание на получение новых зарядов и продолжение испытаний. Живем! Выкуси, Котик!

— А здесь мы готовим планы полетов, — после возвращения на аэродром к нам снова присоединился Орлов и повел Ткачева в свое царство.

Множество карт, наших и германских, отдельная телефонная линия для сбора информации о погоде — я, кстати, только сейчас задумался, где граф ее выбил. С другой стороны, он же граф. И определенная польза в том, что в это время некоторые люди могли двигать прогресс даже в обход системы, точно была.

— Вот здесь мы готовим ШПП, штурманский план полета, — Орлов даже новый термин придумал, вернее новый старый. — Учитываем географию, погоду, известные районы патрулирования вражеской авиации…

— Это общая карта, а это отдельные листы для пилотов? — глаза Ткачева сразу загорелись.

— Пока она еще в процессе проработки, но я хочу создать систему, когда летчики будут не просто летать, но и создавать возможности друг для друга. Например, Крылов, стартовав на полчаса раньше, или уничтожит врага, или уведет в сторону, или просто заставит разрядить боекомплект. В любом случае небо в этом районе на какое-то время будет зачищено, и через тот же сектор можно будет сразу пустить совсем зеленого летчика. Тот же Мамаев уже готов к вылетам, а на подобных заданиях набьет руку, чтобы и самому работать в первой линии.

— А мне все же кажется, — не удержался я, — что морской подход с линиями — это не совсем то, что нам нужно в небе. Нет, идея создавать коридоры — шикарная, тут слов нет. Однако это вовсе не значит, что мы должны продолжать летать поодиночке. Тот же Мамаев, следуя за опытным пилотом, гораздо быстрее наберется реального опыта, а то порхать как бабочка он и под Качей мог бы. А ему нужно жалить как пчела!

— Эти ваши метафоры, — фыркнул граф. — Вы их лучше приберегите для любовного письма.

— Не любовного, а просто ответного!

— Кому вы сказки-то рассказываете! Да половина дамочек в Петрограде уже все номера газет наверняка скупила, чтобы не пропустить такой романтический сюжет.

— Хватит! — остановил нас Ткачев. — Иван Андреевич, вы с Сергеем Денисовичем спорите только ради полета парами или что-то еще есть?

— Есть, — я указал на еще одну карту, которую приметил только сегодня. — Я ведь прав, господин поручик, вы начали считать штилевое время полета?

Это такая нудная и ручная работа, когда берешь скорость, расстояние по каждой прямой маршрута и с точностью до секунды пишешь, сколько времени должен занять этот перелет. Естественно, в реальности цифры будут отличаться! Вот только если при этом четко выдержать заданные по плану скорость и вектор пути, то что покажет разница? Правильно, встречный ветер, который иначе в это время и не посчитаешь. А с новыми данными можно будет внести корректировки уже и по всему остальному маршруту.

Я все это рассказал и подвел итог.

— А чем точнее мы летаем, тем больше возможностей. От того, чтобы убрать лишний бензин и облегчить самолет, до возможной спасательной операции. Или совместной атакующей…

— Давайте доработаем всё! — Ткачев выслушал нас и принял взвешенное командирское решение. — Опробуем, посчитаем, а я постараюсь запустить еще и в 19-й с 20-й эскадрильях. Если наши итоговые показатели еще больше вырастут, то Александр Михайлович не то что на ваш шантаж пойдет, он все наши пожелания официально в уставе Российского императорского военно-воздушного флота закрепит.

— То есть нам разрешили летать парами? — уточнил я.

— Да.

— И все эксперименты с картами тоже одобрят? — в голосе Орлова мелькнуло что-то странное. И я только сейчас осознал, что он все это время боялся, что эту инициативу зарубят, и вся та помощь в организации вылетов, которой он занимался, окажется никому не нужна.

— Именно. Вы очень хорошее слово подобрали — эксперименты. Великий князь Александр Михайлович тоже посчитал, что мы ими занимаемся, но занимаемся не во вред, а хорошо и с пользой. Поэтому 21-й авиаотряд с 8 сентября 1915 года будет официально называться экспериментальным.

К этому моменту к нам успели подтянуться и остальные пилоты — понятно, почему Ткачев выдал эту новость именно сейчас. Заодно он и остальные плюшки обозначил. Орлову за разведку выдали Георгия, и что забавно, Маркову и Гусеву в свою очередь их награды достались за спасение графа, отчего тот покраснел и даже немного шипеть начал. А вот самым счастливым оказался Микаелянц — ему наконец-то присвоили звание прапорщика!

И, на мой взгляд, совершенно справедливо: да, он не творил каких-то невероятных подвигов, но задачи по разведке до конца доводил чаще, чем кто-либо еще. Когда мы вместе летали или недавно — все вернулись после столкновения с «Фоккерами», а он единственный, кто обошел врага и проскользнул за линию фронта. В общем, по званиям мы начали уверенно догонять остальные авиаотряды, и пока единственным не офицером у нас остался Гусев. Тот тоже это понял, нахмурился, но вроде бы обиды не затаил.

— Ничего, завтра полетим с ракетами да в парах, — подбодрил я его, — точно пару немцев собьем! И тебя прапорщиком сделаем!

Гусев хотел сначала что-то возразить, но потом только рукой махнул.

* * *

Вечер. Я закончил с подготовкой «МИКа» к завтрашнему вылету еще два часа назад. С картами полностью доверился Орлову, и теперь оставалось то единственное, что мог сделать только я сам.

— Может, не надо? — спросил я в пустоту.

— Надо, — ответила пустота, и я снова уставился на лежащий передо мной лист бумаги.

Итак, мне надо написать письмо германской принцессе. Написать так, чтобы его пропустили, чтобы не вляпаться в продолжение этой истории и, главное, чтобы все это не сказалось на моей будущей репутации. Думай, Ваня, думай! А если, как и с полетами, воспользоваться какой-то идеей из будущего? Что-то на грани, чтобы пройтись по всем «чтобы», что передо мной стоят. Кстати, учитывая мою недавнюю безграмотность, одна история прямо-таки просит обратить на себя внимание.

Я подхватил новый лист бумаги и начал аккуратно выводить.

«Есаул Ткачев сказал што я должен написать в ответ на ваше письмо все што я думаю и чуствую севодня и все што чуствовал когда мы встретились в первый рас…»

Да, я взял за основу начало рассказа «Цветы для Элджернона», которое пишет мышонок, только-только обретший разум в результате эксперимента[1]. Очень даже годное сравнение для того, кто впервые должен заявить о каких-то чувствах. Как когда-то говорили мне на уроках литературы, форма должна соответствовать содержанию. А то, что из-за топорности исполнения и очевидной безграмотности в итоге кто-то посмеется и перестанет играть в эти игры — так мне только того и надо. Еще и всем на будущее напомню, что я выходец из низов.

Хороший же план? Я зевнул, мозг в конце дня работал уже с трудом, но я все-таки довел дело с письмом до конца. И даже нашел солдата, что должен был передать его дальше Ткачеву. А теперь спать! Я дошел до кровати, рухнул, хорошенько выспался и был даже в прекрасном настроении, пока на свежую голову не осознал, что же именно вчера натворил.

Только бы никто не решил, что это та-а-а-а-ак романтично!

[1] Там тоже особенность в том, что текст идет с ошибками.