Я пришел в себя на чердаке. Голова страшно болела. Платка при мне не было. Я понятия не имел, кто на меня напал, но этот человек завладел платком. Теперь мне придется все объяснять товарищу Портному. Как бы он после такого не отстранил нас от дела.

В конце концов, я живой, правда голова трещит, но целый. Я ощупал голову. На затылке выросла большая шишка. Но крови не было, значит не было и рассечения. Надо бы ее спрятать, а то мама увидит, придется что-то рассказывать. Врать я не хотел.

Тут я вдруг встрепенулся. А сколько сейчас времени? Сколько я был в отключке. Может я провалялся несколько часов. Сейчас глубокая ночь, и мама ищет меня вместе с милицией. Тогда можно и не волноваться по поводу шишки.

Как я мог так проколоться. Я обычно всегда настороже. Контролирую пространство вокруг себя, а тут не заметил, как ко мне подкрались и пропустил удар. Позор мне. Глупая ошибка.

Я выглянул в окно. Во дворе еще играла ребятня. Сумерки затянули город в вечер. Значит, не долго я был в отключке. Не все еще потеряно.

Я спустился с чердака и направился к дому. Навстречу мне попался Пашка. Он как раз выходило из моей парадной.

— Ты куда пропал? Два часа назад вроде разошлись, а до дома ты так и не дошел, — затараторил он, но, увидев мое выражение лица, тут же спросил: — Что случилось?

— На меня напали, — ответил я.

— Как? Когда?

Я подробно рассказал о нападении, но рассказывать, собственно, было нечего.

Пашка был ошеломлен. Только сейчас похоже до него дошла вся сложность и опасность дела, которое мы на себя взвалили.

— Как думаешь, кто это мог быть?

— Да кто угодно. Бульдог, княжеский сынок или Чеснок со своими подручными. У нас в последнее время много разных врагов обнаружилось.

— Будем об этом Портному рассказывать?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Иначе, нам больше кладов не видать. Все найдут без нас.

— Понятное дело.

Тут я сообразил, что Пашка меня зачем-то искал:

— Ты чего меня искал?

— Тут такое дело. К нам гость пришел. Он постеснялся к тебе приходить, но хочет говорить с тобой.

— Какой такой гость? Много слишком непрошеных гостей на сегодня, — проворчал я.

— Сам увидишь. Пойдем.

Пашка повел меня к себе.

— Мама, конечно, очень недовольна. Говорит, что когда у нас тут квартиры грабят, я всяких подозрительных в дом таскаю. Но не на улицу же его выгонять, — тараторил Пашка.

Похоже, я понял какого гостя он имеет ввиду.

Вот всегда он так, сначала надувается важно, мол у него есть важная тайна, а потом сам же эту тайну и выдает.

Правда стоит отдать должное, если ему доверить реально важную тайну и взять слово, что он будет ее хранить, из него никакими раскаленными щипцами эту тайну не вытащишь.

Мама Пашки мне обрадовалась. А я обрадовался Воробью, который сидел за обеденным столом и уминал варенную картошку, посыпанную солью и укропом.

Похоже моя версия поведения Воробья была верной.

Я сел напротив него и вопросительно уставился. Воробей смутился, прекратил есть, отложил в сторону ложку и сказал тихо:

— Поговорить надобно.

— Ясное дело, говори.

— Один на один говорить буду, — сказал Воробей твердо.

— Хорошо. Пошли погуляем.

Странное дело, стоило мне вновь окунуться в дела, пострадавшая голова перестала болеть. Или я просто перестал замечать эту боль.

Мы вышли на лестничную площадку. Пашка вместе с нами. На него правило «один на один» не распространялось.

— Рассказывай, — приказал я. Именно, что приказал. Я чувствовал за собой право приказывать.

— Я когда ушел, Шкету проговорился, что буду на Марата счастья искать. Шкету я доверял, как себе. Только что Шкет против Чеснока? Чеснок отточенный улицами ржавый нож. Опасный и очень острый. Мы для него не люди, а собственность. Его имущество, которым он может распоряжаться, как хочет. Сродни инструменту. Очень он не любит просто так со своим имуществом расставаться. Ладно бы выменять на кого, или дело провернуть отвальное. И то сомневаюсь, что отпустил. В общем Чеснок отправился за мной.

— Марата улица большая, как он тебя нашел? — спросил я.

— Я Шкету дом назвал. Я же говорю Шкет мальчишка с головой и добрый. Жалко мне его. Не хочу я, чтобы он дни свои закончил под Чесноком. Я думал, смогу сам в школу-интернат пристроиться, потом Шкета за собой перетащу. Вот и назвал ему адрес, где будут знать, где меня искать. А Чеснок Шкета расколол.

— Кто такой Чеснок? — спросил я.

— Никто толком не знает, а он не сильно то откровенничает с нами. Изображает из себя нашего старшего брата, который заботится о нас. Но по факту он заботится о нас, как о полезном инструменте. Когда Петька Паровоз заболел сильно. Мы как раз планировали делать ноги из Сосновска, Чеснок без долгих раздумий оставил его на прежней лежке. Оставил правда денег на прокорм и чутка продуктов. Не знаю уж выжил тогда Паровоз, но кашлял он страшно. Чеснок вроде из дворянских будет. Как-то он проговорился, что семью его расстреляли во время погрома усадьбы. А ему удалось бежать. Тогда смутное время было. Вот он и стал скитаться. Улица его заново воспитывать стала.

— Чеснок опасный? — спросил я, хотя знал ответ на этот вопрос.

— Очень опасный. Ему через человека переступить, что тебе высморкаться.

— Ладно рассказывай, как ты навел Чеснока на нашу квартиру.

— Случайно все получилось. Егоров сосед твой очень недоволен был, что я у вас поселился. Я утром вышел на кухню, водички попить, а он начал меня пилить, что, итак, мол тесно в квартире. Столько людей живут. А тут еще я на птичьих правах. Надо бы к участковому сходить, чтобы он меня проверил. И он все никак уняться не мог. Я слушал, слушал, мне прямо тошно стало. Я его и попросил меня выпустить. Думал, что посижу на улице или в штабе вашемдождусь, когда он уйдет и вернусь. Мы же должны были к комсомольцу идти, вопрос мой решать. Тогда Егорова я и не увижу больше. В общем, я вышел на улицу, пошел в штаб. Думал о своем. Я и не заметил, что за мной оказывается следили. В штабе же меня накрыл Чеснок. Он был очень зол, что я попытался бежать. А когда Чеснок злится, он разговаривает очень мягко, елейно, словно слова свои в меду вымочил. У нас даже примета есть, если Чеснок мягко стелет, то падать будет очень больно. Чеснок начал меня отчитывать, что мол как я мог сбежать, когда он столько для меня сделал. И Шкета вон подставил. Шкет честным корешком хочет быть, а ему пришлось от старшего брата утаивать информацию. Пришлось его проучить. Но легонько. Я сказал Чесноку, что хочу жить честную жизнь. Хочу на завод пойти, а он и слушать меня не стал. Все свое продолжал талдычить, что он для меня столько всего сделал, от смерти верной спас. А я его бросил. И все одно об одном. Я-то понимаю, куда он клонит. Не выпустит он меня живым или без хорошего откупа. И тогда Чеснок перешел к своей обязательной программе. Его очень интересовало, зачем вы в старый заброшенный дом возвращались. Что там искали? А главное, что нашли? А я-то про то ни сном, ни духом. Мне ему сказать нечего Чеснока этот ответ не устроил. Он сказал, что после моего ухода вернулся в тот дом, но ничего интересного не нашел. Но нюхом чуял, что там что-то было. Пришлось мне рассказать ему, о ваших планах пионерской помощи. Тогда он заинтересовался списком и потребовал его предъявить. Я видел, куда вы убирали список накануне, и решил отдать его, откупиться, так сказать. Чеснок список взял, сказал «чекавая вещь», но его аппетиты на этом не закончились. Он потребовал, чтобы я рассказал, что в квартиру у тебя Тимур есть ценного. Я не хотел говорить, но он пригрозил, что Шкет сильно пострадает, если я не скажу. Я не хотел, чтобы Шкет страдал, пришлось рассказывать. После этого Чеснок вместе со мной отправился на твою квартиру. Дальше вы все знаете. Я должен был уйти с ним, чтобы убедиться, что Шкету ничего не будет.

— Где сейчас Чеснок? — спросил я.

— Тут неподалеку лежка новая.

— Сколько человек в банде?

— Банда, — криво усмехнулся Воробей. — Разве это банда, так гоп-компания. Но человек десять имеется.

— Оружие?

— Откуда у беспризоры оружие. Ножи, кастеты разве что.

— Хорошо. Где вещи украденные из нашей квартиры? — спросил я.

— Там же на лежке.

— А Чеснок где?

— Когда я уходил, был у себя. С парнями планировал налет на квартиры из вашего списка. Изучают фамилии и планируют, где что взять можно.

— Они понимают, что их ищут?

— Да. Но они решили взять одну-две квартиры и с кушем уйти. Но список сохранят. Говорят, пройдет время, жильцы никуда не денутся, а про них мол забудут. Можно будет и вернуться с гастролями.

— Хорошо. Тогда будем действовать так. Пашка и Воробей остаетесь здесь. Я иду к Сахарову. Все ему докладываю. Дальше пойдем банду Чеснока брать. Похоже сегодняшний день никогда не закончится.

Но первым делом я забежал домой и сказал маме, чтобы она не беспокоилась. У меня общественная пионерская нагрузка в помощь милиции. Мне надо сходить к товарищу милиционеру Сахарову и рассказать ему, что удалось узнать о банде беспризорников.

Маме такие мои общественные нагрузки очень не понравились, но она сказал лишь:

— Весь в отца.

И спросила, когда я вернусь. Я сказал, что постараюсь вернуться до ночи.

Сахарова в отделе уже не было. Отбыл домой, сообщил дежурный.

Я сказал, что у меня дело, не терпящее отлагательств. Дежурный к моим словам отнесся несерьезно. Прибегает какой-то парень с улицы и требует командира на домашнем отдыхе побеспокоить.

Дежурный этот молодой милиционер был мне незнаком, и он меня раньше не видел. Но мимо проходил один из боевых товарищей Сахарова, с которым мы уже встречались, и сказал дежурному, что я хороший знакомый товарища Сахарова и если он говорит что у него важные новости, надо с внимательностью отнестись к этим словам.

После такого заступничества, дежурный позвонил Сахарову и после непродолжительного разговора, передал мне трубку.

Я коротко доложил Сахарову о том, что появился Воробей, что нам известно место лежки банды Чеснока, и что Чеснок готовит новые квартирные кражи.

Сахаров приказал дожидаться его в отделе, он скоро будет и попросил передать трубку дежурному.

Я не слышал какие распоряжения он отдал дежурному, но тот что-то записал аккуратным почерком и повесил трубку. После чего куда-то ушел.

Я остался ждать товарища Сахарова.

Он приехал через полчаса. Похоже он жил где-то рядом, раз так быстро доехал. Вошел решительным шагом в отдел, собранный, деловой, посмотрел на меня, потом на дежурного и приказал:

— Группа задержания на выезд, — потом посмотрел на меня и сказал: — По дороге все расскажешь.

Мы вышли из отдела и сели в машину. В нашу машину помимо меня и Сахарова забралось двое милиционеров с винтовками. В соседнюю машину еще пятеро милиционеров, вооруженных также винтовками.

Такое чувство, что они не группу беспризорников отправились брать, а банду убийц рецидивистов. Но я прекрасно понимал, что времена такие, не понятно, что за кренделя выкинет Чеснок. К тому же он вооружен украденным трофейным пистолетом.

Первым делом мы заехали за Воробьем. Он должен был показать нам новую лежку Чеснока.

Пашка тоже хотел ехать с нами, но его мама возмутилась.

— Это милицейское дело. Зачем с собой пионеров брать? Не пущу.

Товарищ Сахаров ее полностью поддержал. Пришлось Пашке смириться и остаться дома.

Меня сначала тоже хотели высадить, потому что нельзя на опасную операцию по поимке преступников детей брать, но тут Воробей громко так во всю силу своего воробьиного голоса заявил, что если Тимур не пойдет, то и он отказывается.

А то получается несправедливо, он пусть не пионер, но одного возраста с Тимуром. Его на дело берут, а Тимура нет. В государстве социалистической справедливости такой подход является в корне ошибочным и вредительским.

Я такой речи от Воробья не ожидал. Он оказался серьезно идеологически подкованным товарищем. Такого на неразменном пятаке не проведешь.

Сахаров скривился, словно с размаху половину луковицы откусил, но вынужден был согласиться.

Поэтому меня не высадили, и я отправился на задержание вместе со всеми.

Я ехал вместе с Воробьем и видел, как ему страшно. Никогда еще он не участвовал в милицейской операции. И с одной стороны он понимал справедливость этого задержания, но с другой он так долго жил рядом с этими ребятами, делил с ними кровь и пищу, что невольно чувствовал себя предателем.

Чеснок долгое время оставался для него старшим братом и наставником. Сможет ли он так просто отказаться от всего этого.

Пионер Тимур вряд ли мог понять эти колебания, но я со своим опытом оперативника прекрасно это понимал.

Чеснок со своей бандой прятался на Боровой улице в доме номер сорок.

Здесь находились Извозчичьи дворы. Здания, где на первых этажах находились конюшни, сеновалы, мастерские шорников, кузнецов и коновалов, на втором этаже жили извозчики, а квадратные внутренние дворы использовались для парковок грузовых телег, пролеток и других экипажей.

Здесь же находились и питейные заведения. На вывесках было написано «Чайная», но наливали здесь не только чай.

За столиками сидели угрюмые большие люди, которые кормились лошадиным делом, надо сказать постепенно уходящим в прошлое. Здесь обсуждались последние криминальные новости, новости с железной дороги. Здесь костерили во всю силу конструкторов автомобилей, автомобилистов и тех, кто постепенно приходил на их место, вытесняя их с улиц.

Они понимали, что скоро их время закончится, но мириться с этим не хотели. Хотя с каждым месяцем работы у них становилось все меньше и меньше.

Для лежки банды беспризорников лучше места и не придумаешь.

Мы остановились в квартале от указанного Воробьем места и вышли из машин. Двух милиционеров оставили охранять транспорт, сами направились по Боровой к месту лежки.

Впереди шли милиционеры в форме и с оружием, позади Сахаров и я с Воробьем. Он четко указал адрес, а также где именно искать ребят.

Чеснок обосновался на заброшенной конюшне, которой не пользовались уже больше года. Формально эта конюшня принадлежала гужевой артели «Красный помовик», но в последнее время она переживала тяжелые времена, сворачивая свою деятельность.

Часть извозчиков вышла из артели и перешла в ведомство государственного объединения «Ленгужтранс». Те, кто сохраняли еще свою независимость продолжали работать на Боровой, понимая, что дни их сочтены.

Милиция окружила территорию заброшенной конюшни. Сахаров еще раз переспросил Воробья уверен ли он в своей наводке, после чего отдал команду к штурму.

Перед этим он пробормотал себе под нос, что привел мало людей. Слишком много здесь лазеек и возможностей для отступления.

Я тоже видел, что при желании Чеснок легко может уйти из расставленной ловушки. Оставалось надеяться, что нам удастся «взять его на бздо».

Меня и Воробья оставили на улице, настрого запретив идти внутрь. На охрану поставили молодого милиционера по имени Кондратий. Он был совсем юн и безус, и видно было, что очень трусил, но старался не показать вида.

Сама операция заняла не больше получаса и прошла без единого выстрела.

Из здания заброшенной конюшни вывели шесть беспризорников разного возраста. Воробей тут же увидел Шкета и очень обрадовался, что тот был цел и главное жив. Но среди арестованных беспризорников я не видел Чеснока.

Его среди них не было. Это подтвердил Сахаров.

— Ушел, подлец. Теперь на дно ляжет. Хренушки мы его поймаем. Страна то большая.

Но Сахаров в тот момент ошибался. Мне предстояло обезвредить Чеснока в скором будущем.