— Ты это слышал? — шепотом спросил Пашка. — Кто-то наверху ходит.

— Да не может там никого быть. Наверное, мы окно открытым оставили, сквозняк по дому пошел гулять. Шум создает, — выдал я успокоительную версию, но в нее сам не верил ни на грамм.

Сверху раздавались отчетливые шаги. Тяжелые, грузные.

Явно не Катька, потеряв терпение нас ожидая, в дом забралась.

Шаги принадлежали мужчине. Интересно, это пришли нынешние владельцы дома? Или охотник за картой выследил нас и теперь решил перейти к активным действиям?

Если последнее, то нам угрожает опасность. Надо где-то спрятаться, только мы в подвале, где мест для укрытия много, но преступник не остановится и обыщет весь подвал. Ведь он знает, что мы спустились сюда.

Я лихорадочно пытался выйти из этой тупиковой ситуации. Мы оказались в ловушке. Только Пашка похоже не догадывался об этом. Он с любопытством смотрел наверх и прислушивался беспечно к шагам.

Я перестал нажимать на ручку фонарика. Свет потух, и мы погрузились в темень, разряженную пробивающимся сквозь заколоченные подвальные окна светом.

Скоро охотник за кладом найдет дверь в подвал, спустится вниз и обнаружит нас. Клад мы, конечно, никакой не нашли, но мы знаем о его существовании. Таким образом мы станем опасными свидетелями, которые не только знают о кладе, но и видели лицо преступника.

Как он поступит? Что сделает? Попытается нас убить?

Времени оставалось мало. Надо было срочно что-то делать.

Я бросился к заколоченному окну и попытался выдавить наружу доски, но не получилось. Заколочено было намертво. Тогда я снова стал нажимать ручку фонарика, чтобы осветить подвал и найти нам укрытие.

Электрический луч метался по подвалу, также лихорадочно, как и мои мысли.

— Ты чего делаешь? — спросил Пашка шепотом.

— Нам надо спрятаться. Мало ли что, — ответил я также шепотом.

Пашка подключился к поиску укрытия. Шаги тем временем продолжали доноситься сверху. Кто-то расхаживал по комнатам. Судя по звукам, переставлял вещи, передвигал мебель.

Охотник искал нас. Мы искали укрытие.

Я уже не прятался и активно копался в старых вещах, найти место чтобы спрятаться. Но мы плохо знали подвал, да и света нам не хватало. Оставалось только надеяться, что преступник тоже плохо знает подвал и, если нам удастся укрыться, не сможет нас отыскать. Но какая-то смутная, зыбкая надежда.

Мой оперативный опыт подсказывал, что правильным было бы подстеречь охотника за сокровищами у входа в подвал, напасть на него, оглушить и выбраться через лестницу и главный вход.

Но мы так и не нашли дракона, за которым пришли сюда. И я сейчас нахожусь в теле хоть и спортивного, но все же юноши-пионера, а не в теле опытного, прокаченного в полевых действиях и спортивных качалках оперативника. Преступник может легко с нами двумя справиться в случае прямого физического контакта. Так что это этот выход надо оставить на запасной случай.

Наконец я нашел нишу в стене, которая была задвинута старой ржавой кроватью со спинкой. Вместе с Пашкой мы ее отодвинули и попытались спрятаться.

Пашка вскрикнул. Он обо что-то поцарапался и порвал куртку на рукаве.

— Мамка голову оторвет, — прошипел он.

Шаги направились к дверям в подвал, и в этот момент в противоположном от нас углу что-то зашевелилось и в помещение проник свет.

В круге света показалась лохматая голова мальчишки, который окинул нас быстрым цепким взглядом и сказал:

— Эй, кенты, стрема здесь кантоваться. Ай-да со мной на хазу, есть чего пошамать.

Теперь, когда мы видели выход, дважды нас просить не надо было. Хотя парнишка и говорил на специфическом языке, но я его прекрасно понял.

Мы бросили трудновыполнимую попытку втиснуться в нишу между стеной и кроватью и метнулись к нашему спасителю.

Оказалось, что в подвальной стене имелся запасной выход с деревянной дверью и ступеньками, который прикрывались железными створками. Быть может, раньше через этот проем загружались в подвал дрова, уголь или съестные припасы. Сейчас же он был заброшен, как и сам дом. И только местные знали об этом.

Парнишка, который пришел нам на выручку, был явно из местных.

Мы аккуратно прикрыли за собой дверь, поднялись по ступенькам в придомовой сад и затем аккуратно, не создавая лишнего шума, закрыли вход железными створками.

Спаситель еще для надежности всунул в замочные проушины палку, которая валялась рядом. Теперь изнутри подвала дверь было не открыть.

Пригибаясь к земле, словно партизаны, мы направились вслед за парнем к забору, в котором имелся лаз. Он отодвинул доски, и мы пролезли на соседний участок, где стоял трехэтажный деревянный дом с заколоченными окнами.

Когда-то здесь, вероятно, находились мебелированные комнаты, но сейчас дом пустовал. Рано или поздно этот дом снесут или отреставрируют и в него въедут трудящиеся, но сейчас здесь жил совсем другой люд.

Друзья-товарищи нашего спасителя толпились возле покосившихся входных дверей. Их было трое. Все как один не старше пятнадцати лет. Из-за их спин выглядывал парнишка постарше, в теплом не по сезону пальто с оторванными рукавами. На голове у него была старая фетровая засаленная шляпа с обвисшими полями. Выглядел он вожаком этой беспризорной компашки.

Конечно, вопрос с беспризорниками не был решен окончательно, но все же на улицах Ленинграда их стало меньше, чем десять лет назад.

Давно уже работали трудовые коммуны, школы-интернаты, детские дома. Брошенных на улице по разным причинам детей подбирали и пристраивали к учебе, а затем и к делу.

Но оставались еще те, кому вольный ветер улиц был милее казенной койки и бесплатных харчей. С каждым годом их становилось все меньше и меньше.

Наш спаситель был мальчишкой лет пятнадцати. Одет он был в теплые потасканные тканные штаны коричневого цвета, такого же цвета куртку, из-под которой выбивалась грязная, порванная, но аккуратно заштопанная в нескольких местах цветастая рубаха. На голове у него была кепка восьмиклинка. Шея была обмотана каким-то черно-белым шарфом, а на ногах были стоптанные башмаки на босу-ногу. В зубах парнишка держал какую-то обструганную ножом палочку, которую беспрестанно жевал, перекидывая из одной стороны рта в другую. При этом смотрел он на нас с Пашкой нагло и с вызовом.

— Воробей я, — протянул он мне руку.

Я пожал его грязную ладонь.

— Айда в дом. Чего на кислороде глаза празднолюбам мозолить, — приказал вожак и все один за другим скрылись в темноте дома.

Я с Пашкой переглянулся. Беспризорники, конечно, народ подозрительный, уличный, который и разными бытовыми преступлениями не брезговал. Как говорится, дают — бери, бьют — беги. Но и оставаться на улице было опасно. Наш преследователь обнаружит подвал пустым, заподозрит нехорошее и отправится на наши поиски.

Я первым вошел в дом. Пашка за мной.

Сначала нас обняла темень. Мы прошли узким коридором вслед за Воробьем и вышли в большую комнату, по центру которой стоял большой продавленный старый диван с вытертой засаленной обивкой, два старых, удивительно, что целых дореволюционных стула и несколько табуреток. На диване вольготно раскинулся вожак беспризорников.

На полу стояла керосинка, походный котелок с каким-то варевом, от которого поднимались вкусные ароматы, и старая гитара с бантом на грифе.

В дальнем углу стояла самодельная буржуйка, с трубой выходящей сквозь дыру в окне наружу. Рядом друг на друге стояли ящики, в которых виднелись папиросы марки «Бокс» и «Ракета».

По всей видимости сбытом этого курева и пропиталась эта банда.

На стене напротив окна виднелся плакат, на котором мальчишку беспризорника держал за руку милиционер. Над ними была надпись:

«Улица не воспитает! Воспитает труд и школа!»

— Вы чего совсем наивные. За вами хвост всю дорогу болтался. Мужик подозрительный. На фраера не похож. Но и не из блатных. С виду опасный. Вы только в дом юрк, а он через пару минут за вами. Идет тихо, крадется. Нам сразу не понравилось. Не хорошее задумал. Вот мы и порешили, что Воробей пойдет проверит, — сказал вожак, улыбнувшись щербатым ртом.

— Мы не видели слежки, — честно признался Пашка.

— Фраера что ли? — спросил вожак.

— Пионеры, — сказал я с вызовом.

— Пионеры, дело хорошее. Но не наше. Мы люди вольные. Свободой дышим. Я Чеснок, — представился вожак стаи.

— Почему Чеснок? — не удержался от вопроса Пашки.

— Потому что честный дюже. И никому спуску не даю, — ответил он. — Чего вы в том доме забыли?

— Гуляли. Подумали, что дом хороший для трудовой коммуны, — сказал я.

— С какого района будете, залетные? — продолжал он допрос.

— С улицы Марата, — с вызовом ответил Пашка.

— Эк, вас далеко засквозило. Чего на родной Марата домиков свободных мало? К нам поперлись?

— Видно мало. Вот к вам и поперлись, — я держался смело и где-то дерзко.

Но с этим народом по-другому было нельзя. Это тертые калачи, воспитанные улицей.

Когда-то они жили в семьях, потом жизнь разрушила то, что у них было, и они вынуждены были оказаться на улице. Но это уже не были дети Гражданской войны. Это были дети коллективизации и других социальных трудностей процесса ломки старого строя и установления нового строя социальной справедливости.

Они догуливали последние свои деньки на свободе. Уже комиссары в больших кабинетах решали, как окончательно покончить с беспризорностью, как всем дать крышу над головой и пропитание, да приучить к труду на пользу молодого советского государства.

— Проходите. Садитесь. Не тушуйтесь. Шамать будете? — предложил Чеснок.

— Мы не голодные, — ответил я за двоих, хотя Пашка с подозрительным любопытством смотрел на варево в котелке.

— Дело хозяйское. А мы похарчимся. Шкет наклади нам по полной, чего ты там скухарил, — распорядился Чеснок.

Самый маленький из всей компании схватил тарелки и стал накладывать в них кашеобразную субстанцию из котелка.

Чеснок сказал:

— Не знаю уж, что там от вас хочет этот мужик, но явно не червонцами одарить. Думаю, вам с ним встречаться не резон. Нехороший он человек, опасный. Я такую породу за версту чую. Из старого режима он людишек. Такому человека сожрать раз плюнуть. Не поперхнется даже. Он даже похож на пса, на бульдога. У того мертвая хватка. Вцепится, не оттащишь. Так что перекантуетесь у нас. Когда он уйдет, пойдете по своим делам.

— Договорились, — сказал я.

— Падайте там.

Чеснок показал на два свободных кресла.

Мы сели. Ребята взяли по тарелке из рук Шкета, расселись на свободные места и стали хлебать железными ложками варево.

Ели они молча и жадно. Видно было, что пищу они ценят, потому что добывают сами, а не живут на всем готовеньком, как некоторые.

Когда они наелись, Чеснок сыто рыгнул и сказал:

— Воробей, спой свою жалостливую.

Наш спаситель Воробей тут же вскочил, схватил в руки гитару, поставил ногу на табурет и затренькал жалостливую мелодию. Вскоре он запел:

— Ох, жизнь моя зараза!

Живу я, не тужу.

Глотаю дым фабричный

И кошек тормошу.

На улице родился,

По улицам бродил.

Кому-то пригодился.

Кому-то угодил.

Пел он с чувством, со знанием дела, при этом с закрытыми глазами. Заслушаешься. Настоящий городской трубадур.

Кого-то объегорил.

Кого-то обобрал.

На улице холодной

Любовь свою познал.

Ох жизнь моя лихая,

Бродяжья жизнь моя.

Судьба моя кривая

Городского воробья.

Он умолк, а Чеснок захлопал в ладоши радостно. Очень ему понравилось пение.

— Талант, братиш. Он эту песню сам написал. Люба мне эта песня.

— Чеснок, у нас там на улице товарищ ждет. Переживает. Позовите ее к нам, чтобы она на глаза Бульдогу этому не попалась, — попросил я.

— Где стоит? Рисуй пейзаж.

Я сказал. Чеснок отправил за Катей Шкета, как самого юркого и неприметного. Вскоре они вернулись вдвоем.

Увидев девушку, парни разулыбались, словно на премьере кинокомедии, но Чеснок наметившуюся было вольницу прервал.

— Ша, ребята, держите себя в узде. Миледи, держите место.

Он уступил место на диване, а сам подошел к окну и выглянул наружу.

— Кто за домом следит?

— Хромуля, — ответил Воробей.

— Хорошо. Хромуля вашего не упустит. Сразу доложит, когда клиент свалит за горизонт.

Катя посмотрела на меня вопросительно. Она не понимала, где оказалась и почему.

Я жестом показал ей, что потом все объясню.

Мы просидели в гостях у Ченоска и его ребят часа два

За это время мы узнали, что они сами ребята не местные. Приехали с Кубани. Решили попытать счастье-удачу на берегах Невы.

Сейчас живут за счет продажи курева, которые берут у старого барыги на реализацию. Червонцев золотых не глотают, но и голодать не приходится.

До осени здесь поживут, а там может снова к теплым краям потянутся.

Пришел Хромуля, прозвище свое он получил за то, что прихрамывал на левую ногу, и доложил:

— Объект покинул дом, горизонт свободен.

Чеснок спросил:

— Далеко ушел?

— Да уже пару верст отмахал. Я его проводил, потом вернулся.

— Ну, вот можете идти, — сказал Чеснок нам.

— Спасибо за помощь, ребята. Но нам надо в дом вернуться, — неожиданно для всех сказал я.

— Понимаю, не все помещения еще замерили для обустройства коммуны, — сказал Чеснок.

В наши дела он лезть не хотел. Улица приучала к тому, что каждому Воробью свое место, а на чужое лучше клюв не разевать.

Мы попрощались.

Воробей проводил нас на улицу к лазу. Затем мы перебрались в соседний сад и подошли к дому.

Я вытащил палку из замочных проушин, распахнул железные створки, и мы снова спустились в подвал. На этот раз с нами шла Катя. Ни словом не протестовала против нового похода в подвал, хотя видно было что отчаянно трусила.

На этот раз мы не мешкали, а сразу приступили к тщательному обыску подвала.

Я начал с ниши, в которой пытался укрыться с Пашкой от Бульдога. После слов Чеснока я теперь мысленного его только так и звал.

Поиски у нас заняли больше часа и, казалось, что мы так ничего и не найдем. Снова фиаско. Когда я случайно обнаружил в стене за печкой странную полость. Я надавил на нее. Она поддалась внутрь, и открылась дверца, откуда я достал увесистый предмет, обернутый в тряпку.

Пашка подсвечивал фонариком, а я развернул сверток, в котором оказалось то, что мы искали.

Дракон со сложенными крыльями, держащий в руках пепельницу.

— И весь сыр-бор ради этой вещицы? — разочарованно протянул Пашка.

Он явно ожидал, что мы найдем здесь что-то другое. Сундук с золотыми червонцами или карту настоящих сокровищ.

Тут же всего лишь бронзовая пепельница в виде дракона. Старорежимная буржуйская вещица.

В глазах Пашки она не представляла никакого интереса, но я-то понимал, что местонахождение простой пепельницы не будут шифровать иероглифами на платке, из-за которого такие люди как Бульдог готовы на убийство. Но сейчас не время и не место разбираться в тайне пепельницы-дракона.

Я собрался спрятать пепельницу в портфель и тут сообразил, что оставил его возле окна наверху.

Мы поднялись наверх, но портфеля в комнате не было. Не иначе, как Бульдог с собой прихватил. Жалко портфель, кожаный, почти новый. Мамка очень расстроится, что он пропал, но делать нечего.

У Кати с собой оказалась холщовая сумка. В нее мы убрали пепельницу. Я повесил сумку на плечо, и мы покинули старый заброшенный особняк. Выбрались через лаз в соседний двор и через него вышли на улицу.

Отойдя от дома. Я обернулся. Из окна первого этажа на нас задумчиво смотрел Чеснок.

Оперское чутье подсказывало, что нам еще предстояло встретиться в будущем.

Мы шли, не торопясь по двенадцатой линии к остановке трамвая. Болтая о разном.

Катя рассуждала, что беспризорники это темное пятно прошлого. Скоро их не останется. Все эти Воробьи, Шкеты и Чесноки станут добропорядочными трудящимися, которые будут давать стране металл, точить разные детали на заводах, строить машины и корабли. Это куда увлекательнее и интереснее, чем кочевать по стране, перебиваясь случайным заработком.

Я ей не возражал, хотя понимал, что люди все разные. Есть и такие, которым кочевать, куда интереснее, чем давать стране металл на заводе или корабли строить.

Мы так увлеклись разговором, что и не заметили, как дорогу нам преградил грузный мужчина, который и правда был внешне похож на Бульдога в куртке.

— Ну что, ребятки, отдавайте, что нашли! — потребовал он.