Я нашел эти бумажки в курилке нашего техникума. Они валялись на ящике для пожарного инвентаря (так этот ящик назывался, хотя пожарного инвентаря там никогда не было); и я решил, что это чей-то забытый конспект. Я унес его домой, заглянул в него и выяснил, что никакой это не конспект. Не знаю уж, что это. Вампир какой-то, техникум (между прочим, очень на наш похожий, тот, где я и учусь), времена старые, давно прошедшие, – действие в Советском Союзе происходит. Откуда бумажки взялись – непонятно, кто хозяин, кому отдавать – тоже непонятно. Я прочитал и отдал своей девушке. Она такими вещами интересуется. А дальше уже она решала, что с ними делать. Я к ним больше никакого касательства не имел.

* * *

Веничка смотрел на маску, а маска смотрела на Веничку. Небольшая такая, коричневая и вроде бы даже светящаяся теплым светом. Хотя, конечно, Веничка понимал, что менее поэтическая натура, нежели он, Веничка, никакого свечения бы не заметила – ни теплого, ни холодного; но ему оно прямо-таки бросалось в глаза. Маска производила не особенно приятное и, пожалуй, даже отталкивающее впечатление, но в тоже время и притягивала. Но откуда она у него взялась? Веничка принялся вспоминать вчерашний день. Или более правильно сказать – сегодняшний) ночь? Или это был все же день, уже сегодняшний, как и было сказано? Впрочем, неважно.

Важно другое. Важно то, что, как Веничка хорошо помнил, вчера (ну или все-таки сегодня, какая разница) Веничка пил только и исключительно «Дух Женевы». Именно «Дух Женевы» он пил, а не что-то еще, и не какую-нибудь подделку. Известно, что настоящий, правильный «Дух Женевы» готовится только с флаконом одеколона «Белая сирень», а вовсе не с флаконом «Ландыша серебристого». Да, существуют необразованные люди, которые в средство от потливости ног добавляют «Ландыш» и думают, будто пьют истинный «Дух Женевы». Но они совершают глубочайшую ошибку. «Ландыш» – будоражит ум, тревожит совесть, укрепляет правосознание и заставляет человека проливать слезы. «Сирень» же, напротив, успокаивает совесть и примиряет с язвами жизни. Поэтому к жигулевскому пиву, средству от потливости ног и спиртовому лаку следует добавлять непременно именно «Белую сирень», а не что-либо другое.

И вчера (то есть все-таки сегодня) Веничка пил именно такой правильно приготовленный «Дух Женевы» и более ничего. Это он хорошо помнил. То есть, получается, ни здравого ума, ни твердой памяти Веничка не терял. Но почему же он забыл, откуда взялась эта маска? Веничка снова посмотрел на маску и вновь почувствовал беспокойство. Все-таки что ни говори, а с ней что-то не так. Иначе как могло бы случиться такое, что Веничка даже и отдаленно не помнил, откуда она взялась? Для того чтобы успокоиться, пришлось выхлебать не менее половины бутылки с «Духом Женевы».

Веничка вздохнул и задумался. Может быть, пойти проведать кого-нибудь? Но кого? Немного поразмышляв, Веничка вспомнил, что как раз сегодня в БДТ дают спектакль «Амадеус». Режиссер – Товстоногов. Спектакль Веничка, разумеется, смотрел, и не один раз, так что идти на него еще раз ему не хотелось, но вот директора театра он не видел уже давно. Так что не мешает его проведать. Как, кстати, его зовут? Петр Николаевич, вроде бы? Или все-таки не Петр Николаевич? Впрочем, неважно. Все в этой жизни неважно. Хотя, кто знает, быть может, в тихих театральных кулуарах ему повстречается какая-нибудь интеллигентная и красивая девушка, и он привезет ее к себе и обучит поцелуетерапии. Непременно красивая и непременно интеллигентная. Веничке нравились интеллигентные девушки.

Веничка глотнул еще немного «Духа Женевы», положил необходимый запас в сумку и вышел на улицу. Маску он тоже взял с собой. Почему – Веничка не имел ни малейшего представления.

* * *

Своей новой работой в техникуме советской торговли Клепа была довольна. Преподавать ей нравилось, свободного времени тут было больше, да и платили здесь тоже немного больше. Нет, что ни говори, а преподаватель торгового оборудования – это лучше, чем инженер по охране труда.

А сейчас Клепу отправили в Ленинград, на курсы повышения квалификации, и этой поездкой Клепа была тоже весьма довольна. Наконец-то она смогла отоварить кое-какие сертификаты – те самые, что ее отец получил еще в 70-е годы в Сомали, где проработал несколько лет на строительстве рыбокомбината. Комбинат возводил Советский Союз, совершенно безвозмездно, в помощь сомалийскому народу; местные этот комбинат уже разрушили, так как сомалийский народ устроил очередную революцию и решил, что помощь от СССР ему не нужна. Так что завода уже не было, но сертификаты остались, жаль только, что в Мурманске нет магазина «Березка», где их можно было бы отоварить.

Но такой магазин есть в Ленинграде, и Клепа, само собой разумеется, на полную катушку воспользовалась случаем.

Клепа купила дочери замечательное теплое пальто, как раз на шестилетнего ребенка, наверное, даже перешивать не придется; себе – вельветовые брюки, югославскую дубленку, английские сапоги и хороший лак для ногтей.

Далее Клепа отправилась в Гостиный двор, поднялась на второй этаж, внимательно присмотрелась к средних размеров очереди часа на два, вычислила ее слабое место, без лишнего шума протиснулась вперед и непринужденно купила детские теплые сапожки, финские, на натуральном меху. При этом Клепа успела еще раз внимательно осмотреться и заметила нестандартную куклу, задвинутую куда-то в угол. Это была необычная кукла. Не кукла-ребенок, как все остальные девочкины игрушки, а кукла-девушка, с яркими светлыми волосами, которые опускались ниже плеч, с зеленым платьем и зелеными туфлями; она напоминала принцессу или Золушку на балу. Кукла скромно и тихо стояла в тени, так что пока еще ни одна из озабоченных детскими сапожками теток не обратила на нее своего внимания. Кроме, разумеется, Клепы.

Клепа тут же решила, что ее дочке Ярославне очень понравится эта игрушка, и быстро купила и ее тоже.

Это оказалось уже чересчур. Не заметившая куклы-принцессы очередь заметила, наконец, Клепу и начала громко возмущаться ее поведением. Некоторые особенно возмущенные женщины принялись даже дергать Клепу за волосы, которые у нее были почти столь же светлыми и длинными, как и у куклы-принцессы. Но Клепе это настроения не испортило.

Крутиться надо и по сторонам смотреть, а не чужие волосы дергать.

Вдохновленная успехом Клепа заглянула в несколько парикмахерских, пока, наконец, почти без очереди не попала к мастеру. Длинные светлые волосы надо было уже подкрасить.

В общем, прокрутив таким образом за один день сразу множество дел, Клепа вышла из парикмахерской, посмотрела на часы и решила, что она как раз успевает в БДТ. В этот вечер шел спектакль «Амадеус» в постановке Товстоногова, и достать билет именно на него было совершенно невозможно. В смысле, невозможно любому другому человеческому существу, кроме Клепы. Клепа всегда славилась своей способностью доставать билеты, и она сочла, что у нее и сейчас есть хорошие шансы. Как раз тут подошел автобус. Клепа, несмотря на высоченные шпильки, мгновенно к нему подбежала, ловко протиснулась вовнутрь и вместе с автобусом двинулась в нужном ей направлении.

Начал накрапывать мелкий ленинградский дождик.

Известный уже нам Веничка грустно тянулся в ту же сторону, что и Клепа. То есть к БДТ. Но, кажется, он не успевал. Не совсем успевал.

В отличие от Клепы.

В должное время Клепа оказалась рядом с театром имени Горького. Рядом с театром и в толпе таких же, как и она, любителей постановок Товстоногова. Никаких лишних билетов в окрестностях не наблюдалось. Удача, похоже, отвернулась от Клепы. Но Клепа не сдавалась. Она упорно не отходила от БДТ и внимательно осматривалась по сторонам.

Дождь моросил. Ветер налетал порывами и трепал Клепины только что уложенные парикмахером волосы. Клепа стояла.

И тут к Клепе подошел странного вида мужчина. Точнее, сам по себе он, вероятно, не был столь уж необычен, но именно в этом месте его появление выглядело странным. Плечи незнакомца были сильно усыпаны перхотью. Куртка незнакомца выглядела так, как будто ее долго жевали, а потом немного поваляли в близлежащей луже. Ботинки незнакомца выглядели таким образом, как будто он их выловил в не очень дальнем загородном болоте. Причем, видимо, выловил относительно давно – ведь стояла поздняя осень, и ленинградские болота, наверное, уже замерзли.

Но, как бы там ни было, незнакомец приблизился к Клепе и вежливо предложил провести ее на спектакль. Клепа, разумеется, согласилась.

Незнакомец вместе с Клепой подошел к зданию театра, продемонстрировал какую-то бумажку, вошел вовнутрь и приблизился к гардеробу. Там он разделся сам и со всею приличной моменту вежливостью помог раздеться Клепе. Оба номерка он спрятал у себя.

– Нет, – сказала Клепа. – Отдайте мне мой номерок.

– Нет, нет, – вежливо отозвался незнакомец. – Пускай он побудет у меня.

Клепа решила, что пока с этим придется смириться.

Незнакомец и Клепа поднялись в верхнее фойе.

Фойе было заполнено респектабельными мужчинами и еще более респектабельными дамами. Видимо, здесь собрался весь ленинградский высший свет. Дамы были одеты с большим вкусом, но при этом роскошно. Бархатные платья, замысловатые прически. Аромат дорогих французских духов клубился в воздухе. Все дамы сверкали брильянтами, как правило, довольно большими и явно не поддельными.

Завидев спутника Клепы, дамы пришли в восторг. В щенячий восторг. Одна за другой респектабельные дамы бросались к новому знакомому Клепы. Именно бросались – другого слова Клепа не могла подобрать. Они заглядывали ему в глаза – как собака в глаза хозяина, они робко пытались привлечь его внимание, как подданые – внимание своего короля.

– Венедикт Васильевич, здравствуйте!

– Венедикт Васильевич, как ваше здоровье?

– Вы решили посмотреть спектакль, Венедикт Васильевич? Не правда ли, очень интересная постановка?

Венедикт Васильевич реагировал на дам вполне вежливо, но сдержано и даже несколько рассеянно, как король на своих подданых. по-видимому, они ему все уже здорово надоели.

Клепу он представил как свою жену. Клепа промолчала. Она сочла, что в этой ситуации было бы весьма глупым сказать что-то вроде: «Нет! Это не мой муж! Это совсем посторонний мужчина!»

Между тем Венедикт Васильевич на пару с Клепой проследовал далее и прямо к директору БДТ. Тот выказал несколько менее восторженности, нежели респектабельные дамы, но он, по-видимому, тоже был рад видеть Венедикта Васильевича. Поздоровавшись с ним за руку, директор лично проводил Клепиного спутника и Клепу в «царскую ложу».

Свет погас. Спектакль начался.

Клепа, не отрываясь, смотрела на сцену. Спектакль оказался даже более хорош, чем она думала, так что Клепа наблюдала за происходящим почти с таким же восторгом, с каким только что виденные ею дамы пялились на ее спутника. Что же касается самого Клепиного спутника, то Клепа о нем уже позабыла. Но спутник не позабыл про Клепу.

– Поедемте сейчас ко мне домой, – сразу же взял быка за рога спутник.

– Оставьте меня в покое, пожалуйста, – ответила Клепа.

– Поедемте, – настаивал спутник Клепы. – Вам необходимо расслабиться.

– Оставьте меня в покое, – резко ответила Клепа. – Я хочу посмотреть спектакль.

– В таком случае, поедемте после спектакля, – продолжал настаивать Клепин спутник. – Давайте же, вам это совершенно необходимо. Я обучу вас поцелуетерапии.

– Я не нуждаюсь ни в какой терапии, – ответила Клепа еще более резко. – И я замужем, – добавила она, немного подумав. На самом деле Клепа была не замужем, а в разводе, и, как она понимала, это ее заявление вряд ли могло остановить ее спутника. Но ей очень хотелось посмотреть спектакль, и она решила все же попытаться.

– Ваш муж тут ни при чем, смотрите на вещи шире. А поцелуетерапия вам понравится, поверьте мне, – с жаром заверил Клепу ее спутник и попытался залезть ей под юбку. Клепа отбросила его руку и резко встала.

– Отдайте мне мой номерок, – резко потребовала она. – Отдайте мне номерок, я уйду.

– Но вам действительно понравится поцелуетерапия, – настойчиво повторил Венедикт Васильевич или как там его звали. – Вы не пожалеете, – добавил он и вновь попытался залезть Клепе под юбку. Клепа вновь отбросила его руку и еще более возмущенно (если это только было возможно) потребовала свой номерок.

Так они препирались еще некоторое время, пока, очевидно, Венедикт Васильевич не осознал окончательно, что намерения у Клепы серьезны.

– Вам не нужно уходить, – сказал наконец он. – Вы оставайтесь, уйду я. Номерок… сейчас я отдам вам номерок.

С номерком вышла заминка, пришлось спуститься вниз, подойти к гардеробу и выяснить – какой номерок кому принадлежит. Разобравшись с вещами, недолгий Клепин спутник протянул Клепе ее номер, повернулся и ушел. В этот момент ни он, ни она не заметили, что вместе с номерком странный мужчина передал Клепе и небольшую маску, совсем небольшую, с едва намеченными глазами-прорезями, желтовато-коричневатого теплого цвета.

А тогда – Клепа вернулась назад, в «царскую ложу» и с огромным удовольствием досмотрела спектакль.

Так что, если в дальнейшем она и вспоминала Веничку, то только с благодарностью, ведь если бы не он, то никогда бы она в тот день не попала в театр. Правда, вспоминала она его редко. Пожалуй, даже и вообще не вспоминала. Поэтому история эта мало кому известна. Ведь не будешь же ты рассказывать кому-либо о том, о чем и не вспоминаешь?

Кажется, за всю свою жизнь Клепа говорила с кем-то о Веничке лишь два раза. Первый раз – в тот самый день, когда Клепа с таким удовольствием смотрела спектакль в театре имени Горького. И, разумеется, она не удивилась, когда в антракте ее обступили те самые респектабельные дамы и вежливо поинтересовались – а где Венедикт Васильевич?

– Венедикт Васильевич ушел, – ответила Клепа и в свою очередь спросила, – А кто он такой?

– Как, выходит, вы не его жена? – удивились респектабельные дамы.

– Нет.

– Но как же вы с ним встретились, если вы даже не знаете, кто он такой?

– Я стояла, спрашивала лишний билет, – пояснила Клепа. – Венедикт Васильевич подошел и провел меня на спектакль.

– Ах вот как! – засмеялись респектабельные дамы.

– Так кто же он такой? – вновь спросила Клепа.

– Это Венедикт Васильевич Ерофеев, – пояснили дамы.

– А кто этот Ерофеев? – опять поинтересовалась Клепа.

– Что?? Вы не знаете, кто такой Ерофеев? – респектабельные дамы чуть не упали в обморок.

– Нет, не знаю, – ответила Клепа спокойно.

– Венедикт Ерофеев – замечательный, просто замечательный писатель, – с восторгом и придыханием пояснили дамы. – Он автор чудесной книги – «Москва-Петушки», это шедевр, настоящий шедевр. Она, правда, не напечатана и, вероятно, напечатана быть не может, но какое это имеет значение?

– Понятно, – сказала Клепа. – Спасибо.

Она повернулась и пошла смотреть спектакль, выбросив из головы Веничку вместе с его шедевром.

Второй раз Клепа услышала про Веничку Ерофеева много-много лет спустя, от своей уже взрослой дочери.

Та как раз прочла подсунутую ей кем-то книжку «Москва-Петушки» и по случайному совпадению поделилась впечатлениями с матерью.

– Довольно странная книжка… Интересная, но странная. Едет-едет себе автор на электричке «Москва-Петушки», едет и водку пьет, и не только водку, но и кое-что покрепче… то есть покрепче – это мягко сказано, пьет он всякие смеси из одеколона, средств от потливости ног и средств от насекомых. Но главное – это интересно читать, про эти смеси, как их делают, из чего они состоят и как они действуют. А автор – Веничкой он себя называет – едет себе и едет, пьет себе и пьет, и с ангелами разговаривает – главное, понимаешь, с ангелами, а не с чертями, как все остальные алкоголики. Прямо настоящая психоделика, точнее, в данном случае все-таки не психоделика, а сюрреализм. Но как такой человек мог так здорово написать книжку? Ведь он же явно про себя пишет…

Вот тут Клепа вспомнила старую-старую историю и рассказала ее дочери.

К этому времени Веничка Ерофеев был уже мертв и, возможно, еще более тесно общался с ангелами.

К этому времени повесть «Москва-Петушки» Венички Ерофеева входила в программу российских филфаков.

К этому времени в России писатель Веничка Ерофеев был хорошо известен, хотя и в узких кругах.

К этому времени Веничку Ерофеева уже перевели на иностранные языки.

К этому времени в Кировске, родном городе Венички Ерофеева, расположенном неподалеку от Мурманска, был устроен музей, посвященный жизни и творчеству Венички Ерофеева.

К этому времени некоторые особенно страстные поклонники Венички Ерофеева из Германии уже приезжали в Москву специально для того, чтобы прокатиться на электричке по Веничкиному маршруту – Москва-Петушки. Я только не знаю, пили ли они при этом водку и разговаривали ли с ангелами.

Но все это случилось еще очень-очень нескоро.

А сейчас – Клепа с огромной радостью досмотрела спектакль и уже через несколько дней уехала домой, в Мурманск.

Она привезла дочери в подарок белокурую куклу-принцессу и желтовато-коричневую маленькую маску.

Кукла привела дочь в восторг. Она не расставалась с ней ни на минуту. Она укладывала ее с собой спать. Она подолгу внимательно смотрела на куклу, на ее длинные светлые волосы, зеленое платье и зеленые туфли. Не решаясь сама расчесывать куклины волосы, она просила это делать Клепу. Одним словом, Клепа осталась вполне довольна сама собой и своим подарком.

А вот на маленькую маску дочь отреагировала совершенно по-другому. Едва ее только увидев, непонятно почему она бурно разрыдалась. Клепа не понимала, в чем дело. На ее дочь это было совершенно непохоже. Но, как бы там ни было, дочка рыдала и рыдала, и никак не прекращала, чтобы ей ни говорили. Не помогло и обещание немедленно выбросить маску – продолжая рыдать, дочка твердила, что и мусорное ведро, и мусорная свалка находятся слишком близко. Наконец Клепа клятвенно пообещала, что она отнесет маску «далеко-далеко», и лишь тогда дочь, все еще всхлипывая, начала немного успокаиваться.

Клепа отнесла маску на работу, в техникум советской торговли. Правда, уже подъезжая к техникуму, Клепа подумала, что могла бы сдержать обещание, выбросив маску прямо сейчас. Магазин «Океан», Долина Уюта – это, пожалуй, достаточно «далеко-далеко». Так что можно и не стоять на морозе на этом пятачке, ожидая нового автобуса, чтобы проехать еще остановку. Или не взбираться вверх и не опускаться вниз по неровным мурманским улицам, громоздящимся на сопках-холмах.

Но, немного поразмышляв, Клепа отказалась от такой мысли. Вещь неплохая, красивая, можно кому-нибудь подарить, на Новый год, скажем.

Клепа вынула маску и принялась ее рассматривать.

Клепа смотрела на маску, а маска смотрела на Клепу.

И тут Клепе привиделся скелет. Абсолютно белый человеческий скелет, скалящийся на Клепу всеми своими зубами. На скелете была фата, белая, длинная, роскошная фата, сверху и по краям расшитая жемчугом. Скелет скалился и скалился на Клепу, а потом начал приплясывать и напевать:

Клепа вздрогнула и поспешно спрятала маску. Спрятала и огляделась по сторонам. Все было нормально. Все было обычно. Светились фонари, двигались пешеходы.

Вероятно, другой, менее здравомыслящий и рациональный человек, нежели Клепа, немедленно выкинул бы непонятно откуда взявшуюся желтовато-коричневатую маску. Другой, но не Клепа.

Клепа решила, что все дело в полярной ночи. Это полярная ночь действует ей на нервы. Глухая полярная ночь, которая как раз сейчас началась в Мурманске.

В середине дня на небе не было и следов Солнца. Была лишь темнота. Обычная, ночная темнота; не страшная и беспроглядная, когда «хоть глаз выколи», а обычная, какая бывает обычной средней темной ночью. Но сейчас был день.

Шли пешеходы. Ехали машины. Светили фонари – некоторые ярко, некоторые не очень. Мигали светофоры. Суетливый дневной город при свете фонарей и светофоров выглядел странно и завораживающе-красиво, но эту красоту и необычность мог заметить только приезжий или же человек куда более романтический и поэтический, чем Клепа.

А Клепа видела только полярную ночь. И она знала, что до самой середины января, когда солнышко появится сперва совсем-совсем ненадолго, всего лишь на пару минут, нигде, совсем нигде не будет ни капельки солнца, ни лучика солнца.

* * *

В этот день Клепа собиралась пробежаться по магазинами во время «окна» – так назывался промежуток между двумя сдвоенными уроками – «парами». Но, как нарочно, ей все время что-то мешало уйти из техникума.

Сначала к ней подобрался некий активный студент из группы технологов и поинтересовался, когда же станут известны результаты проверки самостоятельных работ.

– Завтра на уроке, – ответила Клепа и хотела идти дальше, но активный студент вновь перегородил ей путь.

– Клеопатра Робертовна, – задал новый вопрос активный студент, – а что, если я останусь недоволен оценкой за самостоятельную?

– Вы останетесь ею недовольны, – вежливо ответила Клепа, внимательно выслушав активного студента до конца. – На всю жизнь.

Более у студента вопросов не возникло, и Клепа уже почти достигла выхода, когда ее опять остановили. На этот раз ее настигла Ирина Федоровна Руснак, секретарь парторганизации техникума. Неторопливая и невозмутимая Руснак, несмотря на свои высоченные каблуки и солидную комплекцию, в случае необходимости умела двигаться быстро.

– Клеопатра Робертовна, – вежливо обратилась Руснак к Клепе, – вам известно, что на сегодняшнем партсобрании будет разбираться студент из вашей группы?

– Нет, мне об этом ничего неизвестно, – ответила Клепа, которая и в самом деле ничего не знала ни про партсобрание, ни про проштрафившегося студента.

– Сегодня на партсобрании мы будем обсуждать Нескоромного, – сказала Руснак. – Нескоромного и его ужасную скандальную историю.

На лице у Руснак изобразились ужас и отвращение, и Клепа еле-еле удержалась от вопроса. Выдавать свою неосведомленность не стоило, но Клепе было очень интересно, в какую такую ужасную и скандальную историю влип этот Нескоромный. Ирина Федоровна не была ханжой. Она носила благообразные английские костюмы и при каждом удобном случае демонстрировала свою респектабельность и даже некоторый аристократизм, но ханжой она не была.

– Вы его куратор, – продолжала между тем Руснак. – Конечно, вы беспартийная, но было бы очень хорошо, если бы вы тоже пришли на партсобрание.

– Ирина Федоровна, я никак не могу. – быстро и не задумываясь соврала Клепа. – У меня очень болит зуб.

– Жаль, очень жаль, – покачала головой Руснак. – То есть в первую очередь, конечно же, очень жаль, что у вас болит зуб, я вам очень сочувствую, Клеопатра Робертовна; но жаль также, что вы не можете присутствовать на обсуждении Нескоромного. Партсобрание закрытое, только для членов партии, но вам как куратору его группы тоже надо бы все услышать…

– Ирина Федоровна, я никак не могу, – жалобно сказала Клепа. – Очень зуб болит. Я потом, если вы не возражаете, подойду к вам и обо всем подробно расспрошу. Случай действительно вопиющий…

– И не говорите, Клеопатра Робертовна, – вздохнула Руснак, затем развернулась и пошла прочь.

Клепа посмотрела ей вслед, дождалась ее исчезновения и, вместо того чтобы идти по своим делам, побежала на второй этаж, к секретарше Ниночке. Ниночка всегда все знала, знала она наверняка и про повестку этого партсобрания. Клепе было все-таки интересно, в какую такую кошмарную историю попал Нескоромный.

История оказалась пикантной. Суть ее заключалась в том, что некоторое время назад Нескоромный сошелся с Татьяной Михайловной Лепешинской, лаборанткой из кабинета химии. Сойтись он сошелся, но жениться, очевидно, и не думал. Видимо, такое положение вещей первоначально устраивало Лепешинскую – иначе с чего бы она стала жить с Нескоромным? – но в конце концов она, надо полагать, твердо решила, что Нескоромный непременно должен жениться на ней. И не придумала ничего лучшего, кроме как подать заявление в парторганизацию техникума. Поскольку Нескоромный член партии, то ему теперь ничего другого не останется. Придется ему жениться на Татьяне Лепешинской. И она, надо полагать, будет очень этому довольна.

Что же до Нескоромного, хм… Клепа, разумеется, помнила этого студента, как и всех остальных студентов своей группы. Нескоромный был уже взрослым парнем лет тридцати, но учился на дневном отделении, по направлению от ресторана «Арктика». Он давно работал в этом ресторане, работал поваром и, как говорят, был очень хорошим поваром. Впрочем, других в той «Арктике» не держали. Еще бы, лучший ресторан в городе, туда не попасть. Но как такой человек мог влипнуть в такую историю? Он что, не понимал, когда вступал в партию, что с тетками ему теперь придется быть осторожнее? Что, не мог сразу присмотреться повнимательнее и разглядеть, какой фрукт эта Татьяна? Хотя, с другой стороны, действительно сложно понять, что может выкинуть женщина…

Клепа почти не сталкивалась с Татьяной Лепешинской, но немного ее все же знала. Это была довольно эффектная и весьма элегантная девица. Она одевалась со вкусом, а свои шмотки явно либо покупала за валюту, либо доставала от спекулянтов. Так что, разумеется, все работающие в техникуме тетки время от времени поглядывали на нее весьма недоброжелательно; как, впрочем, и на саму Клепу. Это понятно, каждой женщине хочется надеть что-то красивое, а вот может не каждая…

И еще – Татьяна все время таскала за собой бутылку с водой. Фиг ее знает зачем. Таскала и таскала. Она даже больше таскала с собою свою бутылку, нежели Клепа таскала с собою свою сумочку; и это несмотря на то, что сумочки Клепа просто обожала.

Кто-то даже предположил, будто бы Татьяна запивает водой свое похмелье, но совершенно очевидно, что никакого похмелья у нее никогда не было. И вообще – за исключением этой странной привычки, Татьяна выглядела вполне разумной и нормальной женщиной. Ну посмотрим, что там у нее с Нескоромным получится.

Придя к такой мысли, Клепа хотела уже идти, но тут она почувствовала, что ее любопытство еще не удовлетворено. Может быть, она зря отказалась пойти на партсобрание? Может быть, подойти к Ирине Федоровне и сказать, что зуб болит уже меньше? Да, но тогда придется отсидеть все собрание до конца, а Клепе все-таки хотелось пробежаться по магазинам.

Клепа посмотрела на вывешенное объявление и пошла к себе в лаборантскую. Партсобрание проводилось как раз в соседнем кабинете, так что она услышит все, что ей интересно. Уже у самых дверей Клепа успела разминуться с той самой Татьяной Лепешинской и подивиться ее виду. Ну кто же идет на партийное собрание в брюках? Брюки, разумеется, красивые, фирменные, конечно, хочется всем продемонстрировать, что они у тебя есть, ну так пойди в них на работу, в ресторан, в общем, куда ты хочешь, но не на партсобрание же все-таки… Нет, она считала Лепешинскую умнее.

Клепа проскользнула в лаборантскую, закрыла дверь и притаилась. Пережидать обычную суетливо-деловитую неразбериху, предшествующую любому заседанию, пришлось недолго. Не прошло и пары минут до того мгновения, когда Руснак предложила начать партийное собрание. Все, разумеется, проголосовали за то, чтобы начать, после чего та же Руснак объявила повестку дня. Первый вопрос – персональное дело Нескоромного. Второй вопрос – разное.

– Товарищи, я предлагаю сразу остановиться на вопросе «разное», – неожиданно сказала Руснак. – А потом уже поговорим о персональном деле товарища Нескоромного.

Слушатели удивленно, хотя и не очень громко, зашумели, как потревоженные воробьи. Руснак переждала шум.

– Сейчас мы перейдем к вопросу о внешнем виде товарища Лепешинской, – проговорила она.

Зал вновь зашумел, уже громче. Очевидно, те, кто еще не видел Лепешинскую, пытались рассмотреть, что у нее там со внешностью, а те, кто уже видел – старались разглядеть ее внешность еще раз, с большей внимательностью. Теперь зал шумел дольше и громче, но наконец замолчал и собрание пошло своим чередом.

Руснак произнесла несколько слов по поводу внешности Лепешинской. Затем члены парткома один за другим стали подниматься и с большим или меньшим пылом либо, наоборот, безразличием осуждать внешний вид товарища Лепешинской. В общем, все было предсказуемо.

Но вдруг что-то резко изменилось. Изменилось непонятно где, как будто бы просто в воздухе. Как будто бы прямо по потолку проскользила змея, хотя змеям совсем не положено ходить по потолку. Это все ясно почувствовала Клепа и, хотя она этого и не знала, почувствовал весь зал. И не успела Клепа подобрать для себя какое-то объяснение этому своему ощущению, как случилось странное. С осуждением Лепешинской успели выступить примерно половина присутствующих, но следующие ораторы неожиданно начали оправдывать ее поведение. «Ну что тут такого, ну в брюках, ну подумаешь». Аргументы подбирали разные, в меру своего разумения; похоже, что многие с трудом придумывали доводы в защиту Лепешинской, но так или иначе защищали и оправдывали ее все. Все, кто выступил после шуршания по потолку незримой змеи. Не менее странным было также и то, что уже осудившие Лепешинскую члены парткома, по-видимому, нисколько не удивлялись и не возмущались столь снисходительному к ней отношению. Время шло. Люди говорили. И, когда последний выступающий закончил свою речь, вновь прошелестела незримая змея, затем наступило короткое молчание, и Руснак предложила перейти к персональному делу Нескоромного.

Клепа вздрогнула, как будто бы только сейчас приходя в себя. Как будто бы просыпаясь. Да что это с ней такое?

А собрание между тем шло своим чередом.

Дали слово Нескоромному, который промямлил нечто невразумительное. Началось обсуждение. Присутствующие в зале коммунисты один за другим вставали и более или менее активно осуждали поведение Нескоромного. Слово опять дали Нескромному.

Тот встал, улыбнулся и сообщил, что готов накормить присутствующих пирогами своего собственного изготовления, от чего те, несомненно, тут же подобреют. Присутствующие шутку Нескоромного не оценили, и он вновь начал бормотать что-то невразумительное. И тогда опять прошелестела змея.

Клепе показалось, что у нее тяжелеет и гудит голова, как это бывает, когда ты впадаешь в крепкий и нездоровый сон после таблетки снотворного. Что чувствовали члены парткома, она не знала. Но, однако же, на этот раз не произошло ничего странного. Наоборот, все было предсказуемо и ожидаемо. Нескоромный как раз перешел к обязательной части своей речи.

– Я, да, должен оформить свои отношения с Лепешинской, – сказал Нескоромный. – Должен и… э… оформлю… То есть… – тут Нескоромный запнулся и закончил совсем по-другому и неожиданно. – Нет, нет, я не могу! Ну поймите, я никак не могу на ней жениться! Она э… она не такая! Не такая, как другие. Она вообще не такая. Она не женщина, она вроде как змея. Но она не такая змея, каким полагается быть змеям, она другая, она совсем… – тут Нескоромный запнулся, видимо подбирая нужные слова, но, так их и не найдя, решительно закончил, – В общем, я на ней не женюсь. Я не могу, нет, я не могу.

Зал молчал. И тут, после короткой паузы, вновь прозвучал змеиный шелест. Собравшиеся заговорили, обсуждая услышанное, как будто они только сейчас проснулись. Дело было ясное, хотя и возмутительное. Резолюция была принята единогласно.

«Предоставить товарищу Нескоромному месяц на оформление отношений», – гласила эта резолюция. Что ж, сказано четко и понятно. Ничего необычного, вполне предсказуемый результат. Члены парткома уже разошлись, а Клепа все еще сидела в лаборантской. Вопреки обыкновению – вообще-то она всегда шевелилась быстро. Но у нее зверски разболелась голова, а пройтись по магазинам она вроде бы уже не успевала. Да, кажется, так. И что это с ней такое? Почему на нее так действует полярная ночь? Конечно, она никогда не любила это время года, но нельзя сказать, чтобы оно было ей так уж неприятно. В конце концов, она родилась и выросла в Мурманске. И прожила здесь почти всю свою жизнь, если не считать учебы в институте и нескольких лет работы в Барнауле в пору своего неудачного замужества. К полярной ночи она привыкла. Полярная ночь – это как поздний вечер в комнате или на кухне, вполне себе уютно, только в сон временами клонит. Что же с ней такое сейчас? Может быть, она простудилась?

И тут ящик стола как будто бы задвигался, чуть ли даже не заколотился. Видимо, она туда что-то не так положила. Клепа встала, заглянула вовнутрь и увидела ту самую давешнюю маску, о которой она уже совсем позабыла. Странно, вполне себе красивая вещь, а смотреть на нее не хочется. Клепа вновь спрятала маску, уложив ее получше. Но как же она могла сдвинуться с места, интересно?

* * *

А дни между тем бежали, время шло. Зима на сей раз действительно выдалась какая-то неприятная. Студенты в Клепиной группе болели один за другим. Причем непонятно, чем они болели. Врачи отказывались выдавать справки о заболевании, не найдя такового, но родители постоянно звонили Клепе и говорили, что их сын (дочь) никак не может прийти на занятия. И при этом уроки пропускали хорошие дисциплинированные студенты, совершенно не склонные к прогулам. Клепа не могла понять причины столь странной эпидемии, но исправно бегала по классам и объясняла преподавателям ситуацию.

«Наталья Петровна, Николаева пропускает занятия, но она болеет. Нет, справки у нее нет. Но вы же ее знаете, она хорошая дисциплинированная девочка. Просто ей действительно сейчас плохо. Откуда я знаю, почему ей не дали справку? Но вы же знаете нашу медицину… Да, увы… А помните, как Надежду Александровну выписали на работу через семь дней, а потом оказалось, что у нее пневмония и с ней она провалялась в больнице месяц? Ну что тут скажешь…»

Между тем и к самой Клепе начали подходить кураторы групп с похожими объяснениями. Клепе оставалось лишь пожимать плечами. То, что советская медицина вовсе не так хороша, как об этом говорят по телевизору, она, разумеется, давно знала, но чтобы такое? Оставалось надеяться, что болезнь эта, по крайней мере, не очень заразна.

Но, как бы там ни было, на сегодня ее уроки уже закончены, можно идти домой, оставалось только забежать к военруку и выяснить кое-что насчет двух (уже настоящих) прогульщиков. Клепа спустилась вниз на несколько ступенек, подошла к двери кабинета, расположеного рядом со спортзалом, и заглянула внутрь.

В общем, все оказалось примерно так, как она и думала.

– Смирнов и Алексеев действительно прогуляли два урока, – сказал Вадим Максимович (так звали военрука). – Но сегодня я их уже видел, немного с ними поговорил, так что завтра на уроке они будут. И больше они прогуливать не станут, не беспокойтесь, я приму меры. Они у меня поотжимаются немного… – Отжиматься – это правильно, – одобрила Клепа. – Отжиматься – это хорошо.

Клепа задержалась еще немного.

– Вадим Максимович, – сказала она виновато, – вы не могли бы мне дать сигарету? Как-то вышло, что пачку я дома забыла…

– Конечно, конечно, – сразу же отозвался Вадим Максимович, протягивая Клепе пачку сигарет. – У меня тоже бывает – хотя вроде и привык таскать с собой, но нет-нет, и забуду.

Клепа вытащила одну сигарету, еще раз поблагодарила и распрощалась с Вадимом Максимовичем. На сегодня рабочий день закончен. Она шла домой.

А вот Вадим Максимович почему-то не торопился. Он без спешки набросил на себя дубленку, взял сигареты, спички и вышел на улицу. Курить он всегда предпочитал на свежем воздухе, а сейчас к тому же он поджидал приятеля. Несмотря на два часа пополудни, на улице, разумеется, было темно. Светили фонари. Мигали светофоры. Редко-редко вспыхивали прожектора, расположенные на отдаленных столбах. Неторопливо мигали окна близлижащих домов – одни время от времени зажигались, а другие, наоборот, гасли.

Вадим Максимович запахнулся поплотнее. Федор опаздывал. Впрочем, он вообще не страдал привычкой являться вовремя, это уж точно. Так что придется ждать. Вадим выкурил две сигареты и достал третью. В окрестностях, естественно, ничего не менялось. Мигали окна. Изредка проходили пешеходы. Низкорослые обледенелые рябины и березы выделялись белым на темном и стояли недвижимы, совсем без колыхания.

Вадим закончил третью сигарету и, немного подумав, достал четвертую.

На небе вдруг зажглись и замерцали белые полосы. Северное сияние. Нечастое зрелище даже и в этих местах. Ну хоть какое – то развлечение. Вадим слегка развернулся и стал смотреть на мерцание белых полос. Они то вспыхивали совсем ярко, то бледнели, то начинали пульсировать.

Подлетела птица кайра с остатками растерзанного голубя в клюве. Точнее, уже только с парой голубиных перьев. Повезло сегодня кайре, ничего не скажешь. Голубь – это тебе не то, что по помойкам ползать.

Кайра немного покружила в отдалении, потом выпустила наконец остатки голубиных перьев, очевидно, за полной их ненадобностью; подскочила к Вадиму и принялась громко и довольно надоедливо кричать. А Федор бы, кстати, про эту жирную кайру обязательно бы сказал, что она хочет его о чем-то предупредить. Вадим усмехнулся и выпустил прямо на кайру кольцо дыма. Кайра продолжала возмущенно кричать, не отставая от Вадима. Жирная, неуклюжая, похожая на раскормленного голубя, она никак не страдала избытком грации. Не то что та же самая кайра в полете – вот там она – дело совсем другое, там она – орел. А на земле… недаром их прозвали глупышами. А правда, чего это она так раскричалась? Вадим отвернулся от кайры и тут же про нее забыл.

И неудивительно, что забыл. Люди почти никогда не обращают внимания на птичьи крики, не понимая языков птиц и не различая их предупреждений. Почти никто и никогда не понимает и не различает. За исключением лишь детей и поэтов. И, кстати говоря, за исключением людей военных. Гуси, как известно, спасли Рим, а случилось это только лишь потому, что Марк Манлий обратил внимание на еле слышное гоготание нескольких потревоженных вражьими солдатами птиц и вместе со своим отрядом вовремя отразил атаку неприятелей. Но военные могут различать лишь самые простые, я бы даже сказала, примитивные фразы на языке пернатых, и потому Вадим Максимович Иванов, бывший «афганец», бывший командир 4-го батальона 345-го полка, расквартированного в далекой стране Афганистан, не понял ничего из сказанного подлетевшей к нему кайрой.

Кайра покричала еще некоторое время и улетела. Тут как раз появился и Федор. Вадим обрадовался – во-первых, ему уже надоело курить, да и стоять на морозе тоже, а во-вторых – он уже предвкушал совместную обстоятельную пьянку и не менее обстоятельную беседу.

И баню, разумеется, он тоже предвкушал. Федор, между прочим, в его бане еще и не был, хотя больше всех остальных помогал ее строить. А что, ему должно понравиться, хорошая получилась баня (или, как ее чаще всего называл Вадим, – сауна). Сауну Вадим разместил в старой кладовке и заброшенной студенческой душевой. Сделал отвод от центральной вентиляции. Разместил под полом поддувало. Поставил каменку так, что она же обеспечила и «тягу», а отработанный воздух удаляла ее же труба. Вышло совсем неплохо, можно даже сказать – совсем хорошо. Ладно, поглядим, что скажет по такому случаю Федор.

Федору все понравилось. И собственно сауна, и помывочная, и поддув, и водка, и закуска. Короче говоря, Федор остался вполне доволен.

– Ну давай, рассказывай, – сказал Вадим Федору после того, как они откупорили первую бутылку «пшеничной» и начали уничтожать ее содержимое. – Каким ветром тебя занесло в Мурманск? Ты же, как я понимаю, через год после армии в литинституте учился, второе высшее получал?

– Учился, – ответил Федор, вроде бы довольный случаю порассказать про все свои дела, но в тоже время стараясь не слишком, как говорится, гнать коней. – Я учился, но я уже бросил.

– А чего так? – спросил Вадим, подливая водки и себе, и другу. – И почему ты устроился в эту свою котельную? Ты же переводчик. Тебе здесь что, мало иностранцев?

– Но я же тебе говорил в прошлый раз, что я разрабатываю новую форму поэзии, а также, вероятно, и прозы, – ответствовал Федор. – И поэтому я…

– Да я понял, понял, – поспешно сказал Вадим. – Я все понял еще в прошлый раз. Ты тогда все очень понятно объяснил. И про японские стихи, и про русские. Но почему же ты бросил литинститут?

– Ты ничего не понял, – немного обиделся Федор. – Японские хайку и танка, а также другие японские формы поэзии неправильно называть стихами. Это поэзия, но не стихи. Что же касается русского оригинального эквивалента японских поэтических форм, то, хотя русский и японский язык сильно отличаются друг от друга и потому какого-либо даже приблизительного соответствия тут быть не может, но, однако же…

– Да-да, точно, – Вадим вновь перебил Федора. – Я все понял еще в прошлый раз. Я просто плохо выразился. Так почему ты бросил литинститут?

– Ну, во-первых, – сказал Федор, – Я завалил научный коммунизм.

– Это как же ты умудрился? – удивился Вадим.

– Да я ей Энгельса процитировал, – объяснил Федор. – А потом еще Маркса. В результате она сказала, что я не понимаю предмет. Хотя на самом-то деле это она не понимает, потому что…

– Точно, – кивнул Вадим. – Ясное дело, не понимает. Я тоже научный коммунизм никогда не понимал и понимать не хотел, поэтому у меня с ним никогда никаких проблем не было. И никакие вредные бабы мне не мешали.

– Да фиг с ней, – сказал Федор. – Дело, собственно, не в этом, предмет я мог бы и пересдать. Просто я понял, что литинститут мне не нужен. Литература – это не иностранные языки сами по себе, и не артиллерия какая-нибудь. Здесь внешне формализированный подход только мешает, потому что…

– Это точно, – сказал Вадим, подливая в стаканы еще водки. – Это правильно. Ежу понятно, что мешает.

Вадим поставил на стол бутылку и вновь обратился к Федору.

– А в Мурманске ты как оказался? Ты же вроде бы до своего литинститута в Ленинграде работал?

– Да так вышло, – отмахнулся Федор. – Подружка меня сюда затащила. Говорила, что у нее тут квартира трехкомнатная и живет она одна. А на самом деле – квартира у нее двухкомнатная и живет она с матерью. Но дело не в этом – с Натальей Петровной я ладил, очень приятная женщина. Мы с Сашкой не из-за этого разбежались. Да я все равно доволен, мне тут нравится. Город небольшой, к концентрации мыслей раполагает. И полярная ночь – это же настоящий концептуализм и романтика в одном флаконе.

Федор немного подумал.

– Максимыч, – сказал он несколько просительно. – А хочешь, я тебе одну свою хайку скажу?

Федор сделал крохотную паузу, обозначавшую, видимо, ожидание ответа и, сочтя, надо полагать, молчание согласием, продекламировал: Скоро Хэллоуин.

Валькирии пролетают над Мурманском,

Протяжно крича.

– Это относительно старое, правда, – пояснил Федор. – Хеллоуин-то уже прошел. В последнее время хайку и танка ко мне не приходили. А вот еще одно, тоже осеннее, хочешь? Осенняя ночь.

Совсем темно за окном. Так грустно на сердце.

– Здорово, – восхитился Вадим.

Федор смотрел на него недоверчиво, вроде бы не понимая, то ли его приятель действительно столь высоко оценил его творчество, то ли он брякнул нечто ему приятное, даже не вслушаваясь особенно в текст. Здравый смысл подсказывал ему второе, поэтическое самолюбие – первое.

– Ну, это… – нерешительно начал Федор, – Возможно, ты не совсем…

– Я все совсем, – твердо прервал его Вадим. – Я всегда знал, что ты гениален. Кто бы еще мне все перевел там, в том кишлаке, когда…

– Да уж, – на этот раз Федор перебил Вадима. по-видимому, воспоминания его не обрадовали. – Я помню. Это когда ты меня расстрелять обещал… Я же говорил тебе тогда, что перевести это нереально. Я правильно говорил… Это просто случайность, потому что…

– Ты говорил, что нереально, а я тебе сказал, что реально, – спокойно возразил Вадим Федору. – Я же, наверное, лучше знаю, чем ты. Сразу бы и пошел, как сказали, а ты с командиром пререкаться полез.

– Да пойми ты, Максимыч, – взорвался Федор, – дари – это не классический персидский. Совсем. Я понимал меньше половины. И если бы не тот мужик из соседнего кишлака…

– Ну ты же перевел? – вновь резонно возразил Вадим. – Перевел. Я тебе сказал, что ты переведешь, так оно и вышло.

– Но это же только потому, что в соседнем кишлаке говорили на диалекте, более близком к классическому фарси, – пояснил Федор. – Но я же никак не думал, что так выйдет. Я думал, что…

– А тебе не надо было думать, – сказал Вадим. – Это тебе не твой институт иностранных языков, а армия. Здесь надо не думать, а делать то, что скажу я.

– Да уж, – сказал Федор, видимо, не особенно вдохновленный. – Между прочим, Максимыч, водка уже закончилась. Ты бы лучше новую бутылку открыл.

– Это и впрямь непорядок, – добродушно согласился Вадим, открывая новую бутылку «пшеничной» и разливая водку по стаканам. – Что же, у меня тоже бывают упущения.

– Это точно, – согласился с ним Федор. – Ты лучше расскажи, сам-то ты как в Мурманске очутился?

– Да долго рассказывать. – Вадим чуть-чуть подумал и подлил себе еще водки. – Меня тогда как раз комиссовали, и я все соображал, куда мне теперь податься. И тут кое-кто мне рассказал, что здесь, в Мурманске открывают новую секцию по дзюдо. И нужен инструктор. Вроде меня. И платят тут, на севере, хорошо, лучше, чем в Ленинграде. Вадим отпил немного водки и закусил хлебом.

– В результате – приезжаю я сюда – а тут тебе никакой секции. Пришлось в техникум устраиваться.

Вадим выпил еще немного и еще немного закусил.

– Более того, здесь вообще никаких секций по дзюдо нет, представляешь себе? Вроде портовый город, а дыра дырой. Думаю год доработать и опять в Ленинград вернуться. Платят здесь копейки.

– Ну, это кому копейки, а кому нет, – не очень довольно вставил Федор.

– Мне, по крайней мере, мало, – ответствовал Вадим. – А «педнагрузку» повышать не собираются. Хотя и не только в этом дело. Ты знаешь, что я в военное училище в основном из-за дзюдо пошел?

– Не-а, не знал, – отозвался Федор.

– Не только из-за него, конечно, – пояснил Вадим. – Но сама мысль именно так и появилась.

Вадим вновь подлил водки в стаканы.

– Мальчишкой я занимался в секции дзюдо. Мне нравилось и меня хвалили. Потом секция закрылась. Пошел в другую – не понравилось. Тут мне и подсказал кое-кто, что в военном училище как раз секция по дзюдо и есть. Хорошая. Как раз рядом с домом оно и было. Я подумал – а почему бы и нет? Батя тоже эту идею одобрил.

Вадим вновь выпил и закусил.

– В армии я был инструктором рукопашного боя. До того, правда, как попал в Афган. – Понял, – сказал Федор. – Хочешь, значит, перебираться в Ленинград и заниматься этим своим дзюдо?

– Типа того, – ответил Вадим. – К тому же там сейчас мужик один появился, большой мастер рукопашки. Правда, не дзюдо, а айкидо.

– Айкидо? – с некоторым удивлением переспросил Федор. – Это что-то вроде карате? Но его же запретили вроде бы?

– Запретили. – Вадим недовольно передвинул стакан и произнес несколько слов, тут невоспроизводимых. – Идиоты. Они бы лучше яйца себе запретили. И отрезали. А то применят где не надо, и баба потом в милицию побежит с заявлением.

Вадим пару секунд помолчал.

– Нет, айкидо – это не карате. Айкидо эти идиоты запретить не додумались. Хотя с них бы сталось. – Вадим пояснил свою мысль еще несколькими, также не воспроизводимыми здесь словами.

– Айкидо – это вообще-то мир, дружба и бхай-бхай. Силу следует применять лишь в самом крайнем случае, чтобы защитить себя и других, да и то, если ты мастер, надо сделать так, чтобы не причинить вреда противнику. Постараться, по крайней мере. Сплошной мир, одним словом.

– А ты, значит, таким мирным решил заделаться? – вроде бы невинно поинтересовался Федор.

– А почему бы и нет? – невозмутимо сказал Вадим. – Я уже, кажется, навоевался.

Вадим помолчал еще пару секунд, достал новую бутылку и вновь обратился к Федору.

– Федор, ты к «столичной» как относишься? «Пшеничная» кончилась.

– Да один хрен, – ответил Федор, отобрал у Вадима бутылку и сам разлил водку по стаканам.

– Максимыч, – сказал Федор, прикончив половину стакана, – между прочим, я все время забываю одну вещь. Я тебе, между прочим, подарок хочу сделать.

Федор порылся в своих вещах и вытащил средних размеров нож с утолщенным обухом и суженным к концу острием.

– Здорово, – восхитился Вадим. – Вот спасибо. Удружил. – Похож на афганский, – добавил Вадим, рассматривая подарок.

– Он похож, – согласился Федор. – Но на самом деле это наш фамильный нож, он передавался из поколения в поколения от отца к сыну. – Федор выпил еще водки. – Я из кадровых военных, – пояснил он. – У нас в роду все были офицерами, я первый выбрал иную дорогу. Отец был недоволен, но… – Федор опять вернулся к стакану и окончательно прикончил его содержимое.

На самом деле этот нож Федор нашел в Афганистане, в покинутом и заброшенном кишлаке. Отец Федора и впрямь был кадровым офицером, но все остальное Федор выдумал. Точнее, выдумал – это неправильное слово. Он нафантазировал. Творчески сгенерировал. В словах Федора была художественная правда, которая не всегда совпадает с правдой факта. Не совпадает, но не становится от этого менее правдивой. Более того, художественная правда даже выше правды факта. Так что ни в чем Федор против истины не погрешил.

– И до революции мы, Семибратовы, тоже офицерами были, – продолжил свой рассказ Федор. – Семибратовы – это дворянская фамилия.

– Ничего себе, – присвистнул Вадим. – То есть, выходит, твой дед-прадед в гражданскую за белых сражался?

– Нет, что ты! – горячо возразил Федор, на самом деле не имевший никакого понятия, на чьей стороне сражались его родичи в гражданскую войну и сражались ли они там вообще. – Мой дед – дворянин, но он сражался за красных. За рабочих и крестьян.

Федор налил себе еще водки и тут же выпил полстакана.

– Еще я тебе должен сказать, Максимыч, что этот нож – не простой нож. Совсем. Этим ножом против нечисти работать можно. Самой разнообразной нечисти.

Федор вновь выпил.

– Против вампиров, зомби всяких разных, вервольфов, в общем, против чего хочешь. Профиль работы широкий. Но особенно хорошо – против вампиров и зомби. У нас в роду его против зомби и вампиров не один раз применяли. А теперь я тебе его дарю. Потому что, Максимыч, я очень тебя уважаю.

Федор опять выпил.

– Ну просто очень тебя уважаю, Максимыч.

* * *

Миновало недели две. Семестр клонился к завершению, год приближался к концу. Скоро будет уже совсем недалеко до Нового года, а там и Солнце появится, не пройдет и месяца. Но пока на дворе стояла глухая полярная ночь. Зарядили снегопады и ураганные ветра. Опоздавшие и прогульщики начали оправдывать свое поведение «этим сумасшедшим ветром». Но, разумеется, называемая ими причина для опозданий и прогулов была неуважительной. «Вы, наверное, думаете, – говорила им в таких случаях Клепа, – что меня доставили в техникум на вертолете?».

Вертолета у Клепы не было. К сожалению. Каждый раз по дороге на работу и обратно она опасалась, что ветер ее попросту сдует и унесет куда-нибудь в Арктику, к белым медведям. Но пока этого не случилось. В целом все шло совсем неплохо: дочка – тьфу-тьфу – была здорова, на работе к Клепе нареканий не было. Студенты, как обычно, хватали двойки или получали пятерки, время от времени прогуливали занятия и, отвечая у доски, несли какой-то бред, заверяя, что «все это точно так написано в учебнике». Вот только привезенная из Ленинграда маска почему-то постоянно давала о себе знать. Честно говоря, наверное, Клепа о ней уже бы давно забыла. Но маска этого сделать не позволяла. Она постоянно сваливалась Клепе на ногу каждый раз, когда Клепа пыталась что-то достать из письменного стола. Она регулярно начинала весьма странно колотиться в ящике, так что Клепе приходилось перекладывать ее по-новому. Непонятно, почему именно ее никак не получалось нормально уложить в стол или на полку? Клепа уже подумывала о том, чтобы выкинуть злосчастную маску, но что-то ее останавливало. Маска, судя по всему, представляла из себя ценность. Ее можно, например, поднести кому-нибудь в подарок.

Странно, почему Клепе не хотелось, кажется, даже и смотреть на эту вещицу? Красивая ведь. Маленькая такая, коричневато-желтенькая, как будто бы золотисто-посверкивающая. А вот глянуть на нее лишний раз не хочется.

Однажды Клепа все-таки решила выбросить маску. И почему-то вместо того чтобы просто кинуть ее в мусорное ведро, стоящее в углу лаборантской, она потащила надоевшую безделушку в коридор, к служебному туалету. Клепа зачем-то решила выкинуть маску именно туда. Спустить ее в унитаз – это, пожалуй, самое лучшее.

Уже у самой цели Клепа немного задержалась. Хотя, конечно, ничего особо примечательного тут не происходило, но Клепа не смогла победить праздное любопытство. Надо же. Директриса в полный голос распекала провинившуюся лаборантку (ту самую Лепешинскую, кстати), а Лепешинская в полный голос отвякивалась. Обе вели себя совершенно неразумно. Не дело директора отчитывать лаборанток, не тот уровень. Но если уж директор тебя ругает, то лучше помолчать. Или, по крайней мере, не отвечать таким тоном, почти срываясь на крик. Или уже сорвавшись? Клепа подошла поближе, делая вид, что разбирательство директрисы с Лепешинской ее совершенно не интересует.

Да, конечно, любопытство Клепы было вполне праздным. Но зачем бороться со своими эмоциями? Особенно если они никому не мешают…

– Вы не подготовили раздаточный материал! – между тем визгливо возмущалась директриса. – Вы ничего не подготовили! Вы понимаете, что это значит?

– Мне никто ничего не говорил о раздаточном материале! – не менее скандальным, но более приятным голосом отвечала Лепешинская. – Никто ничего не говорил!

– Вы слишком много занимаетесь личной жизнью, с этим вашим Нескоромным! У вас совсем не остается времени ни на что другое! – тем же тоном и так же визгливо продолжала директор.

– Не ваше дело! – теперь Лепешинская уже совершенно точно сорвалась на крик.

– Мое дело – то, что вы совсем не занимаетесь работой! Мое дело – то, что вас ничто не интересует, кроме вашего Нескоромного! – директор уже совсем завелась, и разговор, который предположительно должен был быть деловой беседой, окончательно превратился в обычную бабью склоку. Как в троллейбусе.

Клепа вздрогнула. Что с ней такое? Обычная бабья ругань. Обычная бабская истерика. Лепешинскую еще хоть можно понять, а директор чего так заводится? Но почему ей, Клепе, вдруг сделалось так не по себе? Почему ей страшно смотреть на Лепешинскую? Почему за обычными бабьими скандальными и истеричными репликами ей чудится… безумие? Да, вроде бы оно. И еще что-то, кажется. Но почему? Лепешинская, конечно, не страдает особой выдержкой (как и директор, впрочем), но что тут такого необычного?

Лепешинская между тем окончательно сорвалась на визгливый крик.

– Вы постоянно ставите мне палки в колеса! Вы просто завидуете мне! Вы жить не можете, вы спать не можете от того, что мне хорошо с Нескоромным! Вы все, все делаете для того, чтобы мне во всем помешать!

Клепе захотелось бежать отсюда без оглядки, но пока она все-таки оставалась на месте. Видимо, ее удержало любопытство. И здравый смысл – ведь не происходило ровно ничего опасного, а по большому счету – и необычного.

– Но имейте в виду, – продолжала Лепешинская. – Это вам только пока нравится надо мной издеваться. Вам всем! Вы не даете мне жить, не даете мне любить, не даете мне дышать, не даете мне пить человеческую кровь. Вы хотите, чтобы я все это делала исподтишка, только лишь когда вы отвернетесь. Вам это нравится, нравится, я знаю, вы довольны! Вы хотите, чтобы я вернулась обратно, в царство мертвых. Но у вас ничего не выйдет. Я не вернусь обратно. И я даже не буду потихоньку от вас всех есть и дышать, я буду делать это открыто! – Лепешинская, только что говорившая почти спокойно, вновь сорвалась на крик. – Я уничтожу вас всех, я уничтожу! Уничтожу – у-у-у!

Это выглядело бы как обычная бабская истерика. Если бы… если бы… нет, дело было даже не в ее словах.

– И ты тоже, – Лепешинская неожиданно обернулась к Клепе. – Хватит, ты больше не будешь хранить Ее. Хва-а-ати-ит! Отдай! Оно не твое-е-е! – и с этими словами Лепешинская вырвала из рук опешившей Клепы маску. Ту самую пресловутую маску, которую Клепа как раз собиралась выбросить.

Словно сон. Бредовый сон. Совсем бредовый. Надо же…

Клепа стояла и смотрела на Лепешинскую. Лепешинскую? Хорошо знакомая Клепе лаборантка как будто бы выросла в размерах, на ее руках появились здоровенные когти, а изо рта высовывались не менее здоровенные клыки. Здоровенные, но аккуратные какие-то. Женские. А во всем остальном Лепешинская не изменилась – все тот же модный брючный костюм, очень подходящий к ее фигуре.

Надо же, и о чем я только думаю – подумала Клепа и почувствовала, что она вот-вот упадет в обморок. Обыкновенный такой обморок, вроде того, который как-то раз уже случился с ней во время беременности Ярославной.

Нет, это совершенно недопустимо – строго сказала себе Клепа, опустилась на пол и принялась смотреть на происходящее. На Лепешинскую, в основном.

Но и не только на Лепешинскую. Люди, окружавшие Клепу и Лепешинскую, бросились куда-то бежать. Ну и скорость. Бегут, натыкаются друг на друга, бегут, натыкаются на неводимую преграду, пытаются ее ломать, бегут в другую сторону, сбивают друг друга с ног. И зачем? Ясно же, стенку-невидимку не поломаешь.

Широко раскрытые рты, как у рыб, вытянутых на сушу. Только рыбы молчат, а эти – громко орут. Да, точно орут. А она и не заметила сразу. Но зачем они орут и зачем мечутся?

Лепешинская подняла руки и из них вырвался свет. Синий, зеленый, красный. Красный, зеленый, синий. И еще фиолетовый вроде бы. И коричневый. Лучи света поднялись вверх, покружились в небольшом водовороте и образовали купол, закрывающий всю площадку, на которой собрались директор, Лепешинская, Клепа и другие наблюдатели. А наблюдателей, оказывается, было немало. Даже парочка студентов поблизости околачивалась.

– Можете не кричать, – сказала Лепешинская. – Или, если хотите, можете кричать, как вам больше нравится. Все равно вас никто не услышит. Я об этом позаботилась.

Лепешинская вновь подняла руки и вновь преобразилась. На этот раз она превратилась в скелет. Обычный человеческий скелет, и только через несколько секунд Клепа вспомнила, что этот скелет уже являлся ей в странном видении. Которому она, конечно, не придала значения. Ну разумеется.

Скелет между тем встал в третью позицию, сделал несколько балетных па и закончил их плавным арабеском.

Скелет танцует. Да, и это тоже знакомо.

Скелет сделал еще несколько танцевальных движений. А это уже не балет, просто какой-то танец. Непонятно только, какой. Надо же, и о чем только она, Клепа, сейчас думает?

Скелет остановился, посмотрел на зрителей своими пустыми глазницами и сказал:

– Я вас всех уничтожу.

А потом скелет, то есть Лепешинская, снова преобразовался. Теперь это было опять нечто более похожее на Татьяну Лепешинскую. Собственно, Лепешинская и Лепешинская, только с когтями, клыками и вроде бы собою побольше.

– Я вас всех уничтожу, и я могу объяснить, почему, – вновь на новый лад повторила Лепешинская.

Несмотря на когти, клыки и размеры она как две капли воды походила на обычную вздорную бабенку, закатившую бурную сцену пополам с истерикой мужу. Или подруге, если мужа не оказалась рядом. Или кому угодно еще, кто только подвернулся под руку.

– Этого не может быть, – лихорадочно подумала Клепа. – Она просто болтает. Сейчас она расскажет нам всем о своей тяжелой жизни, а потом вновь примет свой нормальный вид, и мы будем отпаивать ее горячим чаем с валерьянкой. У меня в лаборантской, наверное.

– Я вас всех уничтожу, – третий раз повторила Лепешинская и вновь выпустила из своих рук струи света. На этот раз явно пополам с огнем. Короткий вскрик. Падение чего-то тяжелого. К ногам Клепы подкатилась человеческая голова и замигала глазами. Клепа узнала голову. Ее владелец был студентом Клепиной группы; законченный двоечник, но двоечник добродушный и веселый. Голова вновь мигнула, откатилась и после еще одного направленного в ее сторону луча света приросла к своему собственному телу. Значит, он живой? Лепешинская все-таки не хочет никого убивать, только пугает? Глаза закрыты, но это и неудивительно после такого стресса. Клепа услышала свой собственный крик, длинный и пронзительный.

Он звучал долго. Но в конце концов Клепин (или не только Клепин?) вопль закончился. Наступила тишина. Снова заговорила Лепешинская.

– Я уничтожила одного и скоро я уничтожу вас всех. Однако сначала я вам объясню, почему я вас уничтожу, – произнесла Лепешинская уже более спокойным тоном. Теперь она вроде бы немного успокоилась.

– Хотя история эта длинная, – продолжила Лепешинская. – Впрочем, наверное, можно и в двух словах рассказать. Нет, а вы как думали? Вы будете все время ставить мне палки в колеса, а я буду молчать? – Лепешинская с возмущением посмотрела на директрису. – Я устроилась в этот техникум специально, ради Нескоромного. До этого я работала в больнице медсестрой, и это было удобно, у меня всегда была под рукой свежая кровь. Свежая, самого лучшего качества, на любой вкус и настроение, пей – не хочу. И я увольняюсь, устраиваюсь на работу сюда и что же? Вам мало того, что мне и крови тут попить практически нельзя – я уже думала, что я тут, видимо, опять умру… вам этого мало, вы мне еще и ставите палки в колеса и мешаете выйти замуж за Нескоромного, который уже на мне почти совсем женился! Это ж надо! – Лепешинская, очевидно, вновь начала заводиться. – И после этого вы удивляетесь тому, что я хочу вас всех убить? – задала риторический вопрос Лепешинская. Лепешинская вздохнула и немного помолчала.

– Ладно, расскажу я все с самого начала, Значит, так.

Как я уже говорила, я уже умерла, – Лепешинская начала свой рассказ. – Умерла я давно – лет 10 назад. Родилась я тоже давно – еще до войны. И молодость моя пришлась на время послевоенное. Вы понимаете, что это значит? – Лепешинская, которая говорила уже почти спокойно, снова заорала. Почти истошно. – Вы понимаете, что это значит? Вы не понимаете! Мужчин кругом не было! Совсем! – Лепешинская сделала крохотную паузу и продолжила чуть спокойнее. – То есть совсем – совсем мало их было. На войне их поубивали, почти всех. Так что в той моей жизни мужчин у меня не было, совсем не было, так я ни с кем и не переспала, даже и один раз. А ведь я красивая…

«Как это так, – ошеломленно думала Клепа. – Как это мужчин не было? Голод был, инвалиды были, это да. Но мужчины-то были… Иначе откуда бы появилась сама Клепа? Ее мама вышла замуж за ее отца как раз после войны, и все мамины подружки – ровесницы ее мамы были замужние, не специально же она таких выбирала? Или специально?»

– Я красивая, – продолжала между тем Лепешинская. – Что, скажете нет, что ли? Я знаю, что я красивая. Сейчас я такая, какой была в той жизни лет в 30, пожалуй. Но я долго красивой оставалась. И вкус у меня есть, одеваюсь я хорошо. Я и тогда хорошо одевалась, несмотря ни на что. Я шить умею, я просто замечательно умею шить, между прочим.

Лепешинская сделала короткую паузу и вызывающе посмотрела на слушателей. Она говорила правду. Она действительно была красива. По крайней мере, в этой своей жизни.

– Когда мне было уже за тридцать, – продолжала между тем Лепешинская, – я решила отделаться от девственности. Хоть как-то. Хоть с кем-то. Но это оказалось не так просто. Сама не знаю, почему. Желающие были, я точно знаю. Но не вышло. Видно, что-то со мной не так.

Лепешинская сделала еще одну короткую паузу.

– А лет через пять ко мне посватались, – продолжила она свой рассказ. – Посватался ко мне один человек. Замуж звал. Я согласилась.

А немного погодя он мне предложил еще до свадьбы… попробовать. Вы это время теперь плохо понимаете, наверное. На таких женщин тогда смотрели косо. А если ребенок вдруг случится… Но главное – как он посмел мне ставить условия? Как посмел? Он что, думал, я за его штаны уцепилась, и ни туда, ни сюда?

Лепешинская вновь помолчала.

– Я отказалась, и он на мне не женился. Лепешинская сделала очередную паузу.

– А еще через пять лет один иностранец подарил мне вот эту маску, – она немного потрясла отобранной у Клепы маской и с возмущением посмотрела на Клепу.

– Мы с ним и не говорили почти… Он, наверное, со мной бы еще заговорил, но его окликнули. Я уже тогда поняла, что маска не простая. Я ее постоянно с собой носила, часто на нее смотрела, а порою – подолгу ее разглядывала. Не простая эта маска, не простая… Интересно, знал ли об этом тот человек, тот иностранец от которого я ее получила? По-моему, нет. По-моему, я просто ему понравилась.

Лепешинская сделала уже традиционную паузу.

– И… и все. Так я и жила. Жила и жила. А потом под машину попала. И умерла. И меня похоронили, – последние слова Лепешинская почему-то произнесла с каким – то обреченным возмущением. – И если бы не маска…

Лепешинская тихонько вздохнула и добавила уже традиционное:

– А теперь я вас всех убью.

Сказала и, видимо, решив подтвердить слова действиями, подняла руки и выбросила из них красные струи света. Струи покрутились немного в водовороте и ударили вниз, прямо в столпившихся под невидимым куполом людей. Вновь раздались крики. Отделилась ли чья-то голова от туловища или нет, Клепа не видела.

«Надо что-то делать. – подумала Клепа. – Так дальше не может продолжаться. Она нас сейчас всех поранит… нет, не поранит, поубивает. А мне нельзя умирать. У меня дочь маленькая. Но что делать? Она сказала – никто нас не услышит. И это, видно, правда, иначе бы уже давно кто-нибудь прибежал. Вадим Максимович бы прибежал – он собирался задержаться у себя в спортзале, а это совсем рядом. Кстати, Вадим Максимович – это как раз то, что сейчас нужно. Офицер. Афганец. Он должен справиться с этой чокнутой Лепешинской. Но как дать ему о себе знать? Купол. Непроницаемый купол. Непроницаемый и… а он вовсе не невидимый, как вначале показалось Клепе. Он почти прозрачный, но немного все-таки цветной. Красный, зеленый и… да, фиолетовый. Раньше эти цвета были куда ярче, они начали блекнуть. Начали и продолжают. Наверное, и звукоизоляция тоже падает. Наверное. Проверить? А если это не так? А кроме того, проверить сейчас или подождать? Купол все бледнеет и бледнеет. Но что, если потом будет поздно?»

– А сейчас я покажу вам кое-что! – неожиданно заорала Лепешинская. – Смотрите! – Она высоко подняла бутылку с водой, которую, как все помнили, она постоянно повсюду таскала за собою и про которую все уже, разумеется, совсем позабыли. Подняла и выплеснула содержимое. Вместе с водой из бутылки выплеснулся головастик. Выплеснулся, поднялся вверх и принялся летать туда и сюда, нарезая круги один за другим. Время от времени Лепешинская подавала ему какие-то знаки, и он послушно менял траекторию. Послушно – как совсем маленький ребенок, но и неохотно – опять-таки, как ребенок.

«Он похож на зародыша», – остолбенело подумала Клепа. Да, точно, на зародыша. В голове у Клепы медленно, но ясно всплыл рисунок из школьного учебника биологии.

– Это мой ребенок! – торжественно провозгласила Лепешинская. – Мой незачатый и нерожденный ребенок. Незачатый и Нерожденный. Незачатый и Нерожденный. Незачатый и Нерожденн-ннн-ый!

«Пора», – подумала Клепа. Незачатый и Нерожденный словно бы выбил из ее головы нерешительность. И она закричала. Закричала так громко, как только могла. То есть так, как совокупно десять других женщин.

В этот день Вадим задержался в спортзале. Волейбольная сетка на следующем уроке была не нужна, так что сегодня ее надо было снять. Он и снял. Заодно еще и разложил хула-хупы, передвинул «козла» и осмотрелся, соображая, чем бы еще заняться, чтобы уже сразу все закончить. И услышал крик. Не очень громкий, как будто бы придавленный. Но отчаянный. В этом Вадим ошибиться не мог.

Старая привычка воскресла мгновенно – Вадим тут же, без размышлений, прошел в подсобку, выбрал две самые крупные гантели и вышел из спортзала.

Вышел и сделал несколько шагов. И понял, что дело куда серьезнее, чем только он мог вообразить. Гораздо серьезнее.

Несколько лежащих на полу бесчувственных тел – это само собой. Насмерть перепуганные люди, думающие только о том, убьют их или не убьют – тоже. Важнее – то, что их напугало.

Прямо перед Вадимом стояла очень высокая странного вида женщина, похожая, как он заметил, на Татьяну Лепешинскую. Похожая и непохожая. Высокая грудь, стройные ноги и черные волосы – это все было при ней, но кроме того – она была вооруженна здоровенными клыками и чуть меньшими, но тоже, судя по всему, весьма опасными когтями. Кроме того, сверху, неподалеку от женщины, крутился еще какой-то непонятный зеленовато-коричневый головастик. Непонятный, но, как показалось Вадиму, по крайней мере, мирно настроенный. Вроде бы.

И словно всего этого было мало, вокруг нее колыхались и развевались красно-огненные струи. Они были опаснее всего – Вадим это понял. Он сам не знал как, но понял. И еще он понял, что со странной Лепешинской (или не Лепешинской?) бессмысленно вступать в переговоры. По крайней мере, сейчас. Она опасна и она не хочет ничего обсуждать.

А в следующий миг Вадим, не думая, быстро уклонился в сторону. Сделал шаг направо и развернулся на правой ноге. Спасли старые привычки. Он уклонился – еще до того, как высокая женщина бросила в его сторону охапку красных струй, смятых и скрученных в комок. И даже, кажется, до того, как она повернула голову. Успел.

И сразу же, еще не закончив движения, Вадим запустил прямо в голову демонице обе гантели. Обе сразу. Хотя до высокой женщины было еще далековато. Но Вадим не хотел рисковать. И он не ошибся. И та, и другая гантели на скорости врезались в мишень.

Хорошо врезались. Как надо. Любая другая голова треснула бы, как перезревший арбуз. Но это была не обычная голова, а голова какая-то чертово-демоническая. Это Вадим, разумеется, понимал, так что не стоило ни удивляться, ни огорчаться тому, что она оказалась покрепче арбуза. Напрасно он даже надеялся на иное. Хорошо еще, что гантели ее хоть немножко задержали.

А они ее задержали. Демоница слегка пошатнулась, окружающие ее волны красного цвета исчезли, а сама она начала меняться. Сначала – непонятно как. Потом – вполне понятно. Перед Вадимом стоял скелет. Обычный человеческий скелет, череп, кости рук и ног, костяное туловище – все как полагается. Скелет вновь слегка покачнулся, посмотрел на Вадима и сказал:

– Я тебя уничтожу.

Вадим не знал, что подобную фразу Лепешинская произносила в этот вечер несколько раз подряд, так что она уже стала традиционной, но если бы и знал, его бы это вряд ли заинтересовало.

Его волновало другое. Что делать? Что? Секунды утекали, утекали… неужели все, конец? Как глупо-то… Как глупо… Именно сейчас, после Афгана… нет, надо что-то придумать. И быстро.

Неожиданно Вадим вспомнил про подаренный ему еще не так давно нож. По счастию, этот нож был как раз при нем. Федор нес тогда какую-то чушь, однако… Однако несуществующие демоны (или кто там она такая?) на самом деле существуют. А раз так, то, быть может, и придуманная сказка окажется правдой?

В этой мысли не было никакой логики. Но Вадим решил ее проверить. Ранее интуиция и способность просчитать правильное решение его не подводили. Не должны подвести и сейчас. Не должны.

Вадим метнул нож.

Демоница упала.

Упала сразу же, там где и стояла, прямо на лету превращаясь из скелета в обычную женщину. Совсем обычную. Черные волосы, длинные ноги, высокая грудь. И прямо в ней, в этой груди – его нож. Точно по-серединке, хорошо видно. Также как и сама женщина, она тоже хорошо видна. Да, это именно Лепешинская. Надо же…

Женщина лежала, не поднимаясь и не шевелясь. Он что, покончил с ней? Все в порядке?

Но Вадим знал, что в таких делах никогда нельзя быть уверенным хоть в чем-то. Надо бы эвакуировать население. Но куда?

И только он успел об этом подумать, как женщина зашевелилась. Зашевелилась, застонала и даже попробовала встать. Правда, неудачно. Пока неудачно.

Вадим оглянулся кругом.

Если люди бросятся сейчас врассыпную, то демоница поймает и убьет от силы двух или трех из них. Может и больше, но вряд ли. По крайней мере, если они поторопятся. Не исключено, что она сможет поймать даже и меньшее число людей, скажем, только одного. Но кто-нибудь погибнет почти наверняка. А вот если… Вадим вспомнил точно – Лепешинская ни разу не заходила в спортивный зал. Ни разу. Это, конечно, могло быть и случайностью – в конце концов, что ей там делать? А могло и не быть. Тем более, что на дверях спортзала висела подкова. Заговоренная подкова – как утверждал тот студент, который ее там повесил. Вадим уже не помнил, как его звали, и, разумеется, не обратил особого внимания на его болтовню. Но и подкову снимать не стал – она ему не мешала. Если… С ножом Вадим оказался прав. Может, и тут? Да, но если он ошибается, то спортивный зал превратится в ловушку для всех. Не приказать ли все-таки людям бежать? В конце концов, с чего он вообще взял, что демоница станет за ними гнаться?

Демоница вновь застонала и вновь приподнялась. Встать она не могла, но из обычной женщины она уже опять начала превращаться в выползший из ада оживший труп. Зомби – вспомнил Вадим слышанное от Федора слово. Сейчас она походила наполовину на скелет, наполовину на женщину.

– Я вас всех уничтожу, – сказала зомби.

Вадим решился.

Он отдал приказ следовать в спортзал.

Самое сложное в таких случаях – избежать паники. Кто-то всего за несколько секунд уже попытался дать деру – таких пришлось останавливать, быстренько разъяснять им суть дела и успокаивать. Кто-то – и когда только успели? – начал потихоньку впадать в истерику – таких тоже надо было как-то приводить в чувство. Собственно, в подобной ситуации и солдаты могли бы запаниковать, чего тут говорить о гражданских. Но кое-как Вадим справился.

Время еще было – демоница все никак не могла даже как следует привстать. Вадим поручил тащить двух тяжелораненых (или убитых?) парочке студентов покрепче, сам подхватил третьего, самого здоровенного и тяжелого, и вместе со всеми последовал в спортивный зал.

Пара минут – и население было эвакуировано. Можно было бы действовать и побыстрее, но главное – они успели. Вадим на всякий случай закрыл дверь и стал ждать. Если он ошибся – они все погибнут. Сейчас он узнает, правильное решение он принял или нет.

Ждать пришлось недолго.

Через пару секунд в закрытую дверь ударил нож – видимо, тот самый, которым Вадим достал демоницу. А еще через пару секунд дверь рухнула, и на пороге появился разгневанный скелет, внешность которого плавно перетекала в женщину, похожую на Лепешинскую, и обратно в скелет. Появился и… остановился. Перейти порог скелет (то есть уже не скелет, он опять перетек в Лепешинскую – тупо отметил про себя Вадим) никак не мог. Значит, он все же не ошибся. Интересно, что было бы – как-то безразлично подумал Вадим, – если бы он не догадался закрыть дверь? Или если бы демоница догадалась сначала сломать дверь, а потом уже бросить нож? Кого-то бы точно убило… Вадим прислонился к стене и задумчиво посмотрел на зомби. А вот она опять превратилась в скелет. А вот она уже как две капли воды похожа на Лепешинскую, только клыки у нее здоровенные. Надо же… Интересно.

Зомби стояла напротив выбитой двери и кричала что-то возмущенное. Потом отошла к окну. Постояла. Окончательно перетекла в Лепешинскую – такую, какую ее сегодня в первый раз увидел Вадим – с клыками и прочим. Потом положила на подоконник маленькую безделушку (маску – разглядел Вадим) и вроде как задумалась. От ее головы в разные стороны уходили волны красного света. Неподалеку туда и сюда летал головастик. Интересно, а он-то откуда здесь взялся?

За спиной Вадима раздался шум, зазвучали громкие голоса. То есть они и раньше звучали, но он не обращал внимания. Ничего особенного, просто люди взволнованы. Они и должны быть взволнованными вообще-то. Кажется, кто-то назвал его имя. Да. Вроде бы требуется его участие в чем-то. Или его мнение. И на фига? Нет, правда, и на фига он кому-то понадобился? Шум не умолкал. Похоже, кто-то опять назвал его имя. Странные люди, и чего они к нему пристали? Или оно так и должно быть?

Вадим обернулся, заново вникая в происходящее.

Были еще раненые, помнится. Где они? Один есть; вон там, в углу. Почему, интересно, он не мог сам дойти до спортзала? Вадим посмотрел повнимательнее и понял, что нерадивый гражданский был ранен в ногу. И поэтому решил, видимо, что его должны тащить. Ясно. А вот еще один раненый, уже в руку. Вокруг обоих уже собралась небольшая толпа. Вадим решил, что к ним можно не подходить.

Он еще раз оглянулся и нашел двух других раненых. Они лежали в противоположном углу. Эти были ранены тяжело. Наверное. Наверное, просто ранены. Вадим подошел поближе. Проверил пульс. Выслушал сердце. Еще раз. Оба были мертвы. Сомневаться не приходилось. Давно он этого добра не видел, ничего не скажешь. Вадим матюгнулся и поднялся, оглядываясь по сторонам и соображая, кому лучше поручить отнести трупы в подсобку. До дизентерии и прочего дело вряд ли дойдет, но лучше, если они не будут валяться тут, у всех на виду. И гигиена, и психология – только паники ему здесь не хватало.

Однако поручить что-либо кому-либо Вадим не успел. Не успел, потому что именно в этот момент к нему подскочила директриса. Бросив на нее только один взгляд, Вадим подумал, что паника ближе и опаснее, чем он предполагал.

– Что это такое?! – визгливым голосом кричала директриса. – Вы понимаете, что происходит?! Почему вы не принимаете мер?! Это недопустимо, это надо непременно прекратить! Это ужасно! Это совершенно ужасно! Вы видели, какие у нее зубы?! Нет, вы видели, какие у нее зубы?! У нее же огромные зубы! Огромные!

– Лариса Петровна, – благодушно проговорил Вадим, – ну какие такие у нее особенные зубы? Зубы как зубы. Великоваты, конечно, но, в общем, ничего. Вон у тещи моего двоюродного брата тоже большие зубы. Почти такие, как эти. Даже, пожалуй, точно такие же. И ничего. Живут. Бывает, конечно, всякое, но в целом – теща как теща. Вполне сносная женщина.

– Что вы мне такое говорите! – взвизгнула директриса. – Как могут у какой-то тещи быть такие же зубы, как у этой… этой… Вы просто не знаете, что говорите!

– То есть как это я не знаю? Я что, не знаю тещу своего собственного брательника? – возмутился Вадим. – А кроме того, – добавил он уверенно, – каковы бы ни были зубы, меня ими так просто не разгрызть. Я орешек твердый.

Вадим оглянулся кругом и решил, что паника пока им не грозит.

Он велел перетащить трупы в подсобку какому-то крепкому студенту и директрисе (Вадим решил, что ее следует чем-то занять), а сам отошел к двери понаблюдать за зомби. Отсюда надо было как-то выбираться. Но как? Вадим подошел к самому порогу, оглянулся, увидел, что директор почему-то все еще не взялась за порученное ей дело, повторил приказ еще раз, на сей раз – с употреблением нескольких соответствующих случаю крепких выражений, убедился, что теперь приказ уже выполняется, и принялся смотреть на зомби.

Зомби не делала ничего особенного. Она постояла у окна, потом немного походила туда-сюда. Потом опять стала у окна. Неподалеку от нее туда и сюда летал головастик. Зомби смотрела на него. Вроде бы как-то ласково смотрела.

– Надо, чтобы кто-нибудь по порядку и толково пересказал с самого начала, что, собственно, случилось, – подумал Вадим.

Он посмотрел по сторонам и подозвал к себе Ростовскую. Ростовская Клеопатра Робертовна вроде бы производила более-менее толковое впечатление.

Выслушав рассказ, Вадим задумался.

– А вон та маска? – спросил наконец он. – Ее ты не видела?

Ростовская вновь принялась рассказывать. Оказывается, маска была у нее, у Ростовской, уже давно и временами создавала странные эффекты. Первое, что сделала зомби, – отобрала у Ростовской маску. Отобрала и произнесла при этом странные слова.

– Почему сразу не сказала? – недовольно выговорил Ростовской Вадим. – Я же говорил – с самого начала и подробно.

Вадим вновь задумался. Он задумался надолго – наверное, полчаса он только стоял и смотрел на демоницу, ни на что не отвлекаясь и ни с кем не разговаривая. Только Ростовской велел задержаться подле себя на всякий случай (она почему-то без всякого приказа собралась было отойти).

– У тебя ребенок есть? – обратился он наконец к Ростовской.

– Что? – та чуть не свалилась.

– Да нет, с ним все в порядке, – Вадим сообразил, что он сказал что-то не то. – Просто нужна твоя консультация. Так значит, есть?

– Д-да… – ответила Ростовская.

– Головастик, как я понимаю, ребенок этой демоницы… Его можно как-то отвлечь? А через него и мать?

Вадим решил разъяснить суть дела, чтобы точнее поставить задачу.

– Я думаю, что с помощью маски можно уничтожить зомби. Но до маски нужно добраться. Как – то добраться. Сможешь отвлечь зародыша-головастика? Так, чтобы она отвлеклась тоже?

Ростовская задумалась. Потом полезла в сумочку (надо же, она все еще при ней) вытащила сигарету и зажигалку. Начала зажигать сигарету.

– Эй, чем это ты занимаешься? – подозрительно спросил Вадим.

– Подожди, Вадим Максимыч, я знаю, что делаю, – ответила Ростовская.

Клепа не любила, когда ей мешали.

Сигарета разгорелась. Ростовская подняла ее повыше, даже привстав на цыпочки. Ничего не произошло. Сначала. Немного погодя зародыш-головастик, нарезающий свои круги рядом с демоницей, вроде бы заметил дым и небольшой огонек. Заметил и заинтересовался.

Заинтересовался и подлетел поближе, хотя и держась на некотором расстоянии от Клепиной сигареты. Принялся нарезать круги уже на этом месте. От Клепиной сигареты и от самой Клепы зародыш по-прежнему держался в некотором удалении, но и отлетать от них он тоже не торопился. Кажется, понемногу он даже приближался к ним.

Демоница забеспокоилась. Она дала знак зародышу вернуться на место, но тот, начав было неохотно выполнять ее требование, все-таки передумал и вернулся к зажженной сигарете. На дальнейшие знаки демоницы он более не реагировал. К сигарете он начал медленно приближаться.

Демоница забеспокоилась еще больше. Она приблизилась к двери и стала подавать зародышу еще более резкие и повелительные знаки, при этом, по-видимому, высказывая еще и сильное недовольство его поведением.

Зародыш по-прежнему не реагировал.

Демоница смотрела только на зародыша. За ее спиной сейчас можно было пройти к маске. И вернуться. Наверное.

Вадим подумал, что он вообще-то велел Ростовской только лишь высказаться. А там бы он уже решал, что делать. Осуществлять ли этот только что придуманный им в общих чертах план или же думать дальше.

Он же еще не решил.

Может быть, он сможет выдумать еще что-то, получше. Может быть.

Демоница стояла совсем рядом. Очень хорошо были видны ее когти. И клыки. Да, клыки у нее здоровенные, директор права. Она от него, пожалуй, вообще ничего не оставит. Хоронить нечего будет. Тела тех двух бедолаг, верно, уцелели лишь случайно.

Демоница по-прежнему смотрела на зародыша. Это случай. Другого может и не представиться.

Вадим сделал шаг. Второй. Идти надо было не только быстро, но и бесшумно. Лучше более бесшумно, чем более быстро. Наверное. Третий шаг. Четвертый. Пятый. Вот и маска. Теперь обратно. Все сначала – первый, второй шаг, третий. Четвертый. Пятый. Все, что ли? Он уже тут, за порогом? Надо же…

Вадим отдышался, пару раз выматюгался и посмотрел на маску внимательнее. Ничего особенного, маска как маска. Ладно, и что с ней теперь делать? Видимо, ее надо как-то разломать. Или хоть как-то ей повредить. Как?

Вадим положил маску на пол, забрал у Ростовской зажигалку. Приложил горящую зажигалку к маске. Посмотрел на зомби. Ничего. Ровным счетом никакого эффекта. Что же, получается, зря он чуть не подох? Стоп. По крайней мере, он живой, хуже тоже никому не стало. Надо подумать, что еще можно сделать с этой чертовой маской. Булавкой ее, что ли, уколоть? По крайней мере, вроде бы, в сказке именно так уничтожали кощеево яйцо. Вместе с Кощеем. Вадим забрал у Ростовской булавку (к счастью, она у нее нашлась) и нацелился ткнуть ею прямо в лежащую на полу демоническую хреновину. Куда-то между глазниц. Случайно он глянул на демоницу. Та стояла и смотрела прямо на Вадима. Просто стояла и смотрела. То ли он не мог причинить ни ей, ни маске никакого вреда, и демоница о том знала, то ли… Вадим с силой ткнул булавкой в маску. С силой и с наговором. Что-то вроде – «пускай она уберется туда, откуда пришла, и жарится там дальше». Вадим подумал, что со словами будет вернее. Хотя, конечно, нужных слов он не знал и знать не мог, однако и повредить они тоже не могли.

Демоница осталась стоять, как стояла, только стала она теперь вроде бы более прозрачной. Через пару секунд она превратилась в скелет. На этот раз – в скелет, слегка прикрытый прозрачной белой фатой, по краям расшитой крупными жемчугами. Потом опять перетекла в женщину – уже без клыков и когтей. Потом опять в скелет. Потом опять в женщину. И наконец на этой женщине словно бы растаяли одежды, и она предстала перед Вадимом совсем, абсолютно голая, постояла так пару секунд и растаяла вся. Полностью. Более о ней не напоминало ничто и ничего. Только маска.

* * *

Клепа выскочила из ошалевшего от растерянности спортзала первая. Заскочила к себе, схватила одежду. Выбежала на улицу. Бросилась чуть ли не грудью на проезжавшее мимо такси. Поехала домой. Ей надо было убедиться, что там все в порядке. Что все живы-здоровы. Все. И дочь, и мама, и отец, и бабушка. Скорее, скорее. Да что же он так плетется, черт побери?

Когда Клепа вбежала наконец к себе в квартиру, и мать, и отец были еще на работе. Разумеется. Где они еще могли быть в это время дня?

Дома сейчас находились лишь дочь и бабушка – ее, Клепина, бабушка, а ее дочке – прабабушка, значит. Бабушка как раз в этот день затеяла печь пирог с корицей, а Ярославна ей в этом активно помогала. Можно даже сказать, как выразилась бабушка, Ярославна сама испекла пирог. Но дочь была с ней не согласна. Не согласна и недовольна. Воспользовавшись появлением мамы, она принялась возмущенно жаловаться ей на поведение бабушки. Как это так – ей, Ярославне, не позволили поставить пирог в духовку! И вытащить его оттуда тоже не позволили! Ну почему! Она же хочет сама испечь пирог, на этот раз по правде испечь, она же давно говорила… Тут Ярославна прервалась. Прервалась потому, что Клепа порывисто подхватила ее и с силой стала сжимать в объятьях. Ярославна громко заплакала. Неудивительно – Клепиного порыва испугался бы и взрослый. Клепа продолжала сжимать в объятьях дочь. Ей не хотелось ее отпускать. Ей хотелось держать ее, держать… и рыдать вместе с ней, может, еще громче, чем она, в голос. Подбежавшая бабушка еле-еле забрала у Клепы Ярославну.

– Бабушка, ни в коем случае не позволяй ей вынимать хоть что-то из духовки! – крикнула Клепа.

– Я что, дура, что ли? – обиделась бабушка.

Но Клепа ее не слушала. Клепа выбежала за дверь, вновь поймала такси и поехала на работу. Никакого другого, лучшего места она для своей поездки не придумала, а ехать куда-то ей хотелось. Она и ехала. Она ехала, и перед ее внутренним взором разворачивались странные образы и картины, совсем как тогда, в начале полярной ночи. Только теперь Клепа знала – они не плод дурного самочувствия и северного климата. Ее руки прикасались к таинственной маске, так что ничего странного нет в том, что порою ей позволение знать нечто, неведомое другим. И сейчас она знала – знала, что над Мурманском, высоко, вне предела человеческого взгляда, кружит и будет кружить головастик-зародыш – Незачатый и Нерожденный. И он будет так кружить год за годом, каждую полярную ночь, лишь только после праздника Солнца улетая далеко на юг, в жаркие страны. В Египет, а может быть, еще далее, на юг Африки. Вот так будет. И так есть.

А сама Клепа ехала все дальше и дальше, и плакала, плакала, плакала…

* * *

Вот, собственно, и все. После поспешного ухода Клепы из спортивного зала там не произошло ничего особенного – обычные в таких случаях крики, слезы, истерики и столбняки.

Только Вадим отобрал пресловутую маску у директора техникума Ларисы Петровны Казаковой – она попыталась под шумок спрятать ее в карман.

– Что вы себе позволяете? – тут же, как ни в чем не бывало, расшумелась директор. – Как вы себя ведете? Вы разве не понимаете, что это очень важная вещь, имеющая серьезное значение? Разве вам непонятно, что предмет, изъятый у вампира, крайне важен для общества? Вы разве не понимаете, что этот предмет надо как следует спрятать? Разве вам непонятно, что спрятать его как следует может только серьезный руководящий работник?! Может и должен как следует спрятать! Это моя обязанность как директора, я директор!

– Лариса Петровна, конечно же, эту вещь надо спрятать, – миролюбиво ответил ей Вадим. – Вот я и спрячу. В лучшем виде спрячу. Я ее в Баренцево море брошу, в Кольский залив. В Баренцевом море даже радоактивные отходы хоронят, так уж тем более и маску там навеки спрятать можно. Самое ей и место.

А вот теперь уже совсем все. Эта история закончена. Осталось только сказать, что, как мне совершенно точно известно, Вадим действительно выбросил маску в Баренцовое море.

Кроме того – насколько знаю я, хотя знаю не совсем точно – никто из участников этой истории никогда никому о ней не рассказывал. Иначе как объяснить тот факт, что она так и осталась неизвестна? За одним исключением – Клепа, точнее – Ростовская Клеопатра Робертовна рассказала обо всем случившемся своей уже выросшей дочери, а также своему второму мужу – Веселову Николаю Петровичу. Николай Петрович, в свою очередь, во время очередного запоя растрепал эту историю всему Мурманскому траловому флоту. Но Николаю Петровичу никто не поверил. Все знали, что Николай Петрович Веселов хороший моряк и отличный механик, но законченный алкоголик. Впрочем, правду сказать, подобная повесть из чьих угодно уст вряд ли пользовалась бы особенным доверием. Так что совсем не исключено, что о своих приключениях распространялся и кто-то еще, но, к добру или к худу, его правдивое повествование было встречено неоправданным скепсисом. Одним словом, я думаю, что и моему рассказу, который я передаю тут точно так, как слышала его от матери, тоже никто не поверит. И поэтому я рассказываю эту повесть просто так, только лишь для того, чтобы развлечь моих возможных читателей. И более ни для чего другого. Благодарю за внимание.