У меня не так уж часто бывают управляемые астральные сны, так что даже и нашу Солнечную систему я почти не знаю. А уж в эту часть Вселенной, под небо этой планеты я и вовсе попала совсем случайно.

Я всего лишь спала, как обычно, и мое астральное тело, соответственно, висело над моим физическим телом, и тут я проснулась во сне и полетела, мое астральное тело полетело, и я подлетела к Плутону, и завернула влево, и мои астральные глаза обнаружили там непонятной длины светящийся алый туннель, такой, какого я еще не видела, и я не справилась с любопытством, полетела в него. И вот я здесь.

Не знаю, где это. Вижу лишь, что планета – совсем как наша Земля. Только трава – скорее синяя, чем зеленая, насколько я могу разглядеть из поднебесья. А луна – точно как у нас. Большая, круглая, холодным светом полнеба заливает. И по этому небу, по этой лунности я и лечу. Опускаюсь пониже. Подымаюсь повыше. Делаю круг и приближаюсь к луне.

Опасно, конечно, приближаться к чужой луне.

Но я тогда была моложе, чем сейчас, и потому – куда бесстрашнее. Вернее, сейчас-то я, пожалуй, совсем утратила это качество, но в те времена – дело другое. Итак – я приближаюсь к луне, и тут происходит то, чего и следовало опасаться. Я запутываюсь в лунных нитях. Запутываюсь в лунных нитях и запутываюсь в своих мыслях в тщетной попытке найти выход из ловушки. А ведь ранее я всегда считала, что мой разум достаточно изощрен для того, чтобы выбраться из беды на любой из извилистых дорог Космоса, даже если я вдруг в нее и попаду.

И тогда я увидела Ариэля.

Луна как раз в это время стала, кажется, еще больше, хотя это вроде бы было и невозможно. Небо залито луной, но при том оно совсем темное, как и полагается небу полуночи. И по этому небу, по этой луночи летел Ариэль. Его прозрачные крылья как будто бы зачерпывали лунный свет, а затем вновь выливали его в небо, расплескивая во все стороны.

Я думала, что он пролетит мимо, но Ариэль услышал мой оклик и повернул в мою сторону. Приближаясь, он приоткрыл свою ауру и представился, дав мне возможность обнаружить его имя. Одно из его имен. Так я узнала, что передо мной Ариэль, великий дух воздуха, бывший пленник Сикораксы, а потом Просперо, сейчас же – вновь свободный, как и сам воздух, его стихия.

– Твое положение незавидно, – произнес Ариэль. – Если бы я был человеком и мог бы испытывать жалость, мне было бы жаль тебя.

– В таком случае, ты не мог бы мне помочь? – сказала я. – Пожалуйста.

– Я бы помог, но как? – ответствовал Ариэль.

– Я не знаю, – принуждена была ответить ему я. – Ближе к утру, когда луна начнет таять, – вымолвил Ариэль, – я вернусь. Если ты придумаешь, как я могу тебе помочь, или если я другим каким-либо образом узнаю или пойму, как я могу тебе помочь, и если это будет в моих силах – я это сделаю. А пока – прощай.

И Ариэль взмахнул прозрачно-белыми крыльями и улетел – неведомо куда.

А я осталась. Встреча с Ариэлем приблизила меня к более привычному мне расположению духа; я верила теперь, что я что-нибудь да выдумаю и выпутаюсь из ловушки. Выпутаюсь с помощью Ариэля. Надо только что – то придумать. Этим я и занялась.

Луна между тем побледнела и как будто даже уменьшилась. Звезды побледнели тоже. Небо посерело и помрачнело. Странное зрелище. Теперь уж видно, что это луна не нашей Земли. Сейчас эта луна похожа не на луну юга, а на родную мне луну севера, луну Заполярья.

Небольшая и бледная. Дивно-печальная луна.

В этот час вернулся и Ариэль.

– Я тут, – сказал он. – Я тут и могу пробыть тут еще некоторое время. Узнала ли ты, как я могу тебе помочь? Мне это неизвестно.

– Да, – ответила ему я. – Теперь я знаю. «Трактат о воздушных тварях и об истекании слюны». Шестнадцатого века. В нем сказано…

– А разве он сохранился? – перебил меня Ариэль.

– Сохранился, – сказала я. – И даже в двух экземплярах. Один находится в сверхсистемной библиотеке, той, что в оазисе тунисской Сахары. Библиотекари в ней – пустынные ежики. Обслуживание – замечательное. Сначала я узнала про этот экземпляр.

А второй – тоже в Тунисе. В городе Набуле, в библиотеке при тамошнем музее. Город – не туристический. Совсем случайно про тот, второй экземпляр узнала.

А написано в трактате, что, если соединить слюну воздушной твари и волос женщины, то этим волосом можно разделить лунные нити.

– Воздушная тварь – это я, – промолвил Ариэль. – Женщина – ты. Твое освобождение возможно.

Ариэль протянул руку и отделил от моей головы волос. Затем поднес его к глазам, мельком на него глянул и опрыскал его своей слюной – как ни удивительно, но сие действие получилось у Ариэля таким изящным, что я никак не могу сказать – плюнул.

Проделав все это, Ариэль, дух воздуха, слабо пошевелил прядью моих волос и как будто бы тихонько дунул. Плотная сеть паутины и клубков лунных нитей, которая связывала меня, разошлась вмиг.

– Желаю удачи, – сказал Ариэль. И улетел.

Я была свободна.

Так закончилось это мое астральное путешествие.

Минувшее событие возбудило во мне интерес к духу воздуха, Ариэлю, и потому, когда, дня через три я возобновила свои астральные прогулки, я сразу же разыскала его.

Весь облик Ариэля – и внешний его вид, и голос, и жесты, все сохранилось в моем сознании более чем отчетливо, и поэтому я тут же и без труда притянулась к его астральному отпечатку.

Но окликать его или иным способом привлекать его внимание я не стала.

Вместо этого я стала за ним наблюдать.

Ариэль плавно, очень плавно скользил по безжизненному космосу в промежутках между планетами нашей Солнечной системы. Он дважды обогнул кирпично-красный Марс, который в этот час, под этими лучами был подобен то ли забрызганному двухдневной кровью пушечному ядру, то ли запачканному красноватой землей футбольному мечу. Обогнул, как сказано было, дважды, и при том лишь дважды взмахнул крыльями. Все остальное время он просто скользил по астральному лучу, сразу же набрав нужную ему скорость; а потом и придерживался ее, нисколько не торопясь.

Затем Ариэль столь же плавно повернул к Сатурну с его кольцами.

Я, чтобы ничего не пропустить, приблизилась к Сатурну тоже, то расширяя, то сужая при этом свой астральный окоём.

Ариэль пролетел между окружающими планету льдинками и приблизился к округлому ее спутнику. Маленькому по космическим меркам и огромному тут, вблизи. В относительной близи. Чем Ариэля заинтересовал этот некрупный космический объект? Скорее всего, ничем. Ариэль, дух воздуха, парит и летает, где хочет, без всякой причины.

Ариэль сделал несколько кругов вокруг спутника, сам напоминая спутник. Хотя нет, не напоминая. Ариэль на сей раз довольно часто взмахивал своими большими белыми крыльями. Спутники планет не машут крыльями.

Ариэль махал крыльями и летел. Я смотрела. Казалось, это не закончится никогда. Интересно, что скажут астрономы, когда обнаружат Ариэля своими приборами? Впрочем, они его обнаружат, только если он того захочет. А он захочет? Может да, а может, нет. Дух воздуха свободен в своих желаниях, свободен настолько, насколько это возможно для мыслящего существа. Свободен, как воздух, как космическое пространство и как звездный эфир. Его желаний не предугадать.

Ариэль сделал последний круг и начал опускаться к поверхности спутника. Прямо к его кратеру, который становился все больше и больше по мере того, как Ариэль спускался.

Ариэль планировал все ниже и ниже. Кратер увеличивался. Вот его уже не охватить глазом, вот он уже сделался безграничной темной бездной. Не имеющей границ и беспредельно темной.

Ариэль опустился в нее, и лишь усилив до предела астральную видимость своего взора, я могла теперь его разглядеть. Ариэль парил в беспредельном мраке. Сверкающе-белая капелька света в бессветной темноте.

Эта капелька то поднималась вверх, то опускалась вниз, то направлялась в сторону, двигаясь с неясным мне смыслом. Впрочем, очевидно, смысла никакого не было.

Так продолжалось довольно долго, но по истечении некоторого времени Ариэль начал подниматься из кратера. Подниматься, никуда не торопясь. Один взмах крылами, другой. Ариэль поднялся над черной бездной. Еще один взмах крыльями. Еще. Ариэль поднялся над спутником Юпитера. Поднялся, вышел в настоящее космическое пространство, и вновь принялся огибать спутник на небольшой теперь высоте. И когда Ариэль сделал полповорота, он остановился и завис над спутником-планетой. С этого ракурса спутник вместе с его кратером очень напоминал Звезду смерти. Да, точно. Один к одному. Настоящая Звезда смерти из четвертого эпизода Звездных Войн.

Ариэль задержался на этой точке пространства еще совсем немного, мягко взмахнул крылами и полетел от облюбованного им спутника прямо к Юпитеру. Нет, все-таки не к нему самому, а к ближнему его кольцу. К ледяным осколкам. Теперь он собирался полетать уже среди них.

Словно услышав мои мысли, Ариэль остановился и посмотрел на меня.

– Ты любопытна, – сказал Ариэль. – Могу понять. Я не против, чтобы за мной наблюдали. Иногда. Однако всему есть мера. На сей раз – для тебя достаточно. Может, еще как-нибудь, в другой раз.

И с этими словами Ариэль исчез. Я могла, конечно, вновь найти его моим астральным взглядом, но я не стала этого делать. Я подчинилась, хотя и неохотно. Требование Ариэля было законно, но я не люблю, когда мне указывают, что делать.

Как бы там ни было, Ариэль был прав – я действительно была любопытна. А поскольку, в данном случае, мое любопытство возбудил он сам, я решила, не пытаясь более смотреть на его настоящее, разузнать что-нибудь про его прошлое.

Конечно, тут были свои сложности. Прежде чем искать в астрале, вначале, разумеется, надо было посмотреть, что по сему поводу имеется в книгах. Однако прошлое Ариэля практически нигде не зафиксировано, не считая пьесы Шекспира. Но Шекспир, как все знают, источник весьма ненадежный. Достаточно вспомнить хотя бы шекспировского Ричарда Третьего и Ричарда Третьего исторического. Правда, уже с шекспировским Ричардом Вторым все гораздо лучше, но… В общем, Шекспир не источник. Но других – то источников нет вообще! Считается даже, что сюжет «Бури», где действует Ариэль, – это единственный сюжет, который Шекспир выдумал самолично, не используя иных материалов, поэтому-то и получилось так, что в этой его пьесе, и только в ней, соблюдается классическое аристотелевское единство времени, места и действия. То есть, говоря иными словами, Ариэля Шекспир просто выдумал. Это, конечно, полная ерунда, но других источников в любом случае не сохранилось. Письменных источников. Может, их и не было? Вроде и форма пьесы, те самые аристотелевы три единства, все-таки на это указывают. Но…

Бермудские острова. Да, точно, Бермудские острова и Бермудский треугольник. Как я могла забыть про них? С них же все и началось!

Точнее, с английской эскадры под командованием Джорджа Сомерса, направлявшейся в Виргинию и потерпевшей крушение у Бермудских островов. Потерпевшей крушение, но чудом выжившей и высадившейся на Бермудах, на берегах зачарованного острова, населенного дьяволами и ведьмами, где вечно гремит гром и чье мрачное побережье усеяно опасными подводными скалами. Из описания этой экспедиции и этого крушения, вышедшего в тысяча шестьсот десятом году, и выросла пьеса Шекспира «Буря». Та, что про Ариэля. Надо же, а я чуть это не забыла и чуть не упустила из вида!

Ну да, теперь все ясно. Ясно, что делать. Сейчас же отправляюсь на Бермуды. В астральном виде, разумеется. В обычном меня с работы сейчас не отпустят. Да и все равно в Бермудский треугольник я иначе не попаду.

В общем, сказано – сделано. В этот день у меня не вышло, но на следующий я уже была на Бермудских островах. Астральным взглядом видно все практически так же, как и обычным, но фокусироваться сложно, поэтому я сразу подумала – хорошо бы сюда как-нибудь потом заявиться уже в физической форме.

Я немного покружила над каждым островом и особенно над Сент Джорджем, над тем, где когда-то высадился Джордж Сомерс. Современные города, в меру экзотичные, в меру обычные… Что ж, поглядеть стоит, но хорошо видно, что и ведьмы, и дьяволы, и зачарованный гром давным-давно покинули эти острова. И даже и следов искать не стоит – хоть я и надеялась на обратное. Все ушло.

Я подлетела к памятнику Джорджу Сомерсу, покружила над ним. Надо же, какой он тут важный. Стоит, ноги расставил, просто не человек, а само самомнение. Хотя он и не человек, разумеется, а – памятник.

Я сделала еще один круг над памятником. Пора было направляться дальше, в Бермудский треугольник, поискать чего-нибудь там, раз уж здесь меня постигла неудача. Но что-то меня удерживало.

Я еще немного покружила над памятником Джорджу Сомерсу и полетела к морю. К берегу моря.

Последняя попытка. Если и здесь ничего не выйдет, то… Море меньше всего прочего должно было сохранить кусочки от магии Бермудов. Но больше всего – от своей собственной магии. Эта магия есть везде, где только есть море, но здесь – особенно.

Я посмотрела на море. Просто так посмотрела, не отыскивая ничего и не размышляя ни о каких поисках. Рядом с самым берегом море было зеленое, а дальше – синее-синее. Волны неторопливо накатывались на берег и отходили.

Повинуясь странному наитию, я подняла руку, и ветер, легкий прибрежный ветер положил в нее волос. Волос Дидоны. Царицы Туниса, основательницы Карфагена, возлюбленной Энея, которая покончила с собой тогда, когда он ее оставил.

И что все это значит?

Я опять глянула на морскую равнину.

Волнение моря было сейчас невелико, и его негромкое грохотание звучало спокойно и звучно. Так, наверное, слышится девятибалльный шторм изнутри запечатанной бутылки, что носится по разъяренным волнам. Бутылка. Неужели все дело в этом?

Корабль Энея, следуя из Карфагена в Рим, проходил не здесь, но Бермуды – это Бермуды. Бермуды всегда остаются Бермудами. Если моя догадка верна, теперь можно не лететь в Бермудский треугольник, достаточно Бермудских островов.

Следуя за волосом, я легко найду и бутылку, влекомую морскими течениями. Если она есть, конечно.

Я опустила руку. Ветер легонечко шевелил волос Дидоны, как будто бы пытаясь выдернуть его из руки. Я ждала. Волос натянулся. По руке словно бы пробежал слабый разряд электрического тока. Вот она, моя бутылочка с бумагой внутри. Она есть. Она ждала меня в глубине океана.

Ветер по-прежнему дул и шевелил волосы – мои собственные волосы, но и волос Дидоны у меня в руке – тоже. Я взмахнула руками и полетела.

Хорошо, когда ты умеешь путешествовать в астрале. Бутылка плавала далеко в океане, на другом конце земного шара, но уже через полчаса она была у меня в руках. Еще полчаса ушло на то, чтобы вскрыть ее, не разбивая. Разбивать ее, обросшую водорослями, ракушками, тиной, проплававшую весь свой длинный век в синем море, мне было жалко.

Однако же бить ее нужды и нет, – вот оно, старое письмо, записка, вложенная в бутылку, теперь уже в моих руках.

Осторожно разворачиваю. Читаю. Давно устаревший английский, века, наверное, шестнадцатого. Понять немного сложно, но можно. Да, все понятно. Остается привести это письмо здесь. То есть мой его перевод. Вот он.

«Имя мое Фердинанд, и я сын Неаполитанского короля. Сын и наследник. Жизнь моя текла ровной чередой увеселений и обязанностей, каковые обязанности я всегда старался исполнять в меру моих сил и способностей и каковым увеселениям я всегда радовался. Я никак не думал, что однажды все так сильно изменится. Но все изменилось.

История, которую я хочу поведать здесь, для меня началась с морского путешествия в Тунис, на свадьбу моей сестры, которая выходила замуж за тунисского царя и сама сделалась царицею Туниса. На обратном пути наш корабль потерпел крушение у загадочного острова. Я думал, что в живых остался один я, а мои спутники, и в их числе мой отец, погибли. Но оказалось, что, несмотря на ужасную бурю, не погиб вообще никто. И это было неслучайно. Буря произошла по мановению руки Ариэля, духа воздуха, и по соизволению Просперо, истинного Миланского герцога и ученого – волшебника. Просперо не желал, чтобы кто-либо лишился жизни, и потому никто ее и не лишился.

Все это было произведено Просперо со специальным расчетом и дальней целью.

Много лет назад Просперо был низложен и изгнан из его владений его младшим братом, который и занял его трон. И хотя нрав и характер Просперо был таков, что он никогда особенно не интересовался государственными делами, не в пример делам колдовским, а также многоразличным ученым книгам, однако же престол свой он хотел вернуть.

И вот при этих обстоятельствах я повстречался с герцогом Просперо. А также встретил я и дочь его, Миранду. Просперо же, герцог Миланский, в коварстве своем устроил дальнейшие события так, чтобы прельстить меня Мирандою, дочерью своею. Таким образом Просперо подготовил исполнение задуманного им.

Тут надобно еще сказать, что ранее, во времена уже минувшие, младшему брату Просперо, Антонио, удалось свергнуть своего старшего брата только лишь благодаря союзу с Неаполитанским королем, моим отцом. Теперь же, то есть в те времена, о которых я сейчас рассказываю, они оба оказались на острове – и король Неаполитанский, отец мой, и младший брат Просперо, Антонио, нынешний герцог Миланский. А кроме того – также и мой дядя, младший брат Неаполитанского короля. И вскоре все они сделались зрителями прекрасных танцев и прекрасной музыки, и прочего представления, разыгранного для них Ариэлем и его духами, а также зрителями роскошной трапезы, возможности испробовать которую они были лишены тем же Ариэлем и его духами, или, вернее, гарпиями, чей облик Ариэль и его духи приняли. И все они были погружены в пучину безумия при помощи колдовства Ариэля, или, правильнее было бы сказать, колдовства Просперо, который поработил Ариэля. Да, они были лишены разума и они были загнаны в болота бесплотными духами Ариэля, ужасными духами Ариэля, которые пели ужасные песни; загнаны по приказу Просперо. И лишь по прошествии времени Просперо повелел Ариэлю вернуть разум отцу моему Алонзо, брату своему Антонио и дяде моему Себастьяну. И получив вновь свой разум, поняли они, сколь дурно они поступили в свое время, низложив Просперо с его законного престола. А поскольку брак Миранды, дочери Просперо, со мной, сыном короля Неаполитанского, был к той минуте делом уже решенным и сговоренным, то и возвращение Просперо на трон его виделось теперь делом совсем легким.

И тогда мы собрались в дорогу. В обратную дорогу.

И взошли все мы на корабль, который заброшен был бурею к сиим загадочным берегам, но который волею хозяина Ариэля не пострадал от бури совершенно; взошли все мы на него и отправились в путь. Ариэлю было велено надувать паруса попутным ветром. Это была его последняя служба. Затем он должен был получить свободу. Так сказал ему Просперо.

Между тем наше плавание длилось и длилось.

Мы шли мимо высоких берегов, сугубая мрачность коих нас пугала, мимо жемчужно-светлых островов, по которым расхаживали дивные птицы-павлины, мимо огромных черных воронок воздушного смерча, которые, казалось, затягивали в себя все сущее, но которые почему-то даже и на волос не сдвинули нас с нашего пути. Мы шли мимо стай золотистых рыб, которые вели хороводы-танцы под волнами, у самого края воды и воздуха, а затем временами оборачивались птицами и продолжали хороводы-танцы уже над линией моря. Мы шли мимо острова, над которым высоко и зловеще поднималось жерло потухшего вулкана. Мы шли и шли по синему морю, а дорога все не кончалась. Но вот наконец мы приблизились к Неаполю. К Неаполю, где решено было вторично отпраздновать мою и Миранды свадьбу. До прибытия нашего в сей город оставался один лишь день и одна лишь ночь.

Ранним вечером того дня мы вновь миновали воронку черного смерча. И хотя мы знали, что не в ее силах затянуть нас в свою зияющую пасть, все же никто из нас не мог избежать ужаса. Лишь один Просперо, казалось, не испытывал и малейшего испуга. Он стоял на наветренной стороне правого борта и пристально смотрел на смерч. Очень пристально. Словно бы думал о чем-то. Словно бы что-то решал.

И вот, словно бы что-то уже решив, Просперо поднял руку и сделал Ариэлю, духу воздуха, своему слуге, некий знак. И в тот же миг корабль повернулся и направился прямо в смерч.

Мы не успели даже прийти в ужас, больший, нежели тот, который вызывало у нас ранее зрелище смертельной воронки, когда мы увидели себя в огромном черном пространстве, наполненном светящимися огоньками. Звездами – как стало ясно еще через миг. Только здесь они были куда ярче, чем мне когда-либо до того доводилось видеть.

И эти звезды не мигали. Целую минуту не мигали. А потом – словно бы разом заморгали своими ресницами, забрызгали лучезарной росой из очей, затанцевали непонятный танец, а чуть позже – выстроились в два ряда, которые тут же изогнулись, объединились и образовали сияющий туннель. Туннель, в который нас тут же и засосало, как засосало чуть ранее в воронку воздушного вихря.

Засосало – и выплюнуло нас – на сей раз – в местность светлую и лучистую, полную цветов, многоразличных и прекрасных. Там мы и остались.

Эта земля была воистину красива.

Нигде и никогда я не видел так много столь дивных и столь разных цветов, благоухающих радостью.

За цветами этими смотрел и цветы эти высаживал многоопытный садовник. Садовник был не человеком, не духом и не зверем, но неким непонятным существом, высоким, странным и очень добрым. Высшее удовольствие своей жизни садовник находил в том, чтобы сажать цветы и ухаживать за ними.

Цветы же он высаживал как обычным способом, так и распыляя изо рта начатки той земли, а кроме того, надо полагать, и еще каким-то образом.

Итак, приютившая нас земля была красива и волшебна, хозяин ее был добр, так что мы, несмотря на разлуку с милой родиной, чувствовали себя счастливыми.

Что до Просперо, то он как будто бы не обращал ни на нас, ни на садовника никакого внимания. Просперо часами читал свои книги и часами же обследовал новонайденную землю. Он вооружился лупой и, казалось, пытался осмотреть с ее помощью каждый вершок.

Надобно тут еще сказать, что место, в котором мы очутились, представляло из себя остров; очень большой, но все же не более чем остров. Он был окружен океаном, и похоже, что, кроме острова и океана, на планете этой ничего не было. Да, именно что на планете. Отец мой сказал мне, что мы, судя по всему, очутились на иной планете, на одной из планет нашего солнца, на одной из тех, о которых писал в своем ученом труде Николаус Коперник. А может быть – на одной из тех планет, о которых писал Джордано Бруно, тот самый Джордано Бруно, которого многие обвиняли в ереси и даже в сатанизме. На одной из множества планет среди множества звезд. Множества, о котором говорилось в сочинении неистового итальянца, в которое мне как-то довелось мельком заглянуть. Однако сатанист Бруно или нет, но, как разумно сказано, Господь наш порою открывает нам истину самыми неисповедимыми путями, так что, вполне возможно, что итальянец был прав, и существуют и иные галактики, и иные миры, и пребываем сейчас мы – в одном из иных миров.

В ином мире, в иной галактике, на иной планете.

Так сказал мне отец, и это все он заключил из слов Просперо, из слов Ариэля и из того, что он видел сам. И я согласился с отцом.

Просперо же между тем перестал читать книги и начал преобразовывать остров по некоему, очевидно, недавно им придуманному, плану.

Он изменял русла рек, осушал болота, сажал леса. А также вырубал леса и заболачивал луга. В зависимости от того, чего требовал в том или ином месте и в том или ином случае его сложный план.

Он произвел две сообщающиеся пустыни, жаркие и без единого оазиса. Они странно сочетались с общим соприродным этой местности климатом, очевидно, тут не обошлось без магии. Но, так или иначе, он их произвел, и пустыни эти были воистину пусты, и казалось, кроме песка, там ничего не было. Не было там, разумеется, и цветов. И на всем острове цветов стало значительно меньше, большую их часть Просперо извел во исполнение своего таинственного замысла. Доброго садовника, который пытался защитить цветы, Просперо легко одолел и посадил в ящик. Наверное, навсегда. Садовник мешал Просперо, садовник не мог не сажать цветы.

Мой отец и мой дядя поговорили с Просперо, обсудили кое-что и вместе кое-что решили. И дядя мой, и отец, и вся команда наша под наблюдением и по совету волшебника Просперо переделала корабль. После этого все они, а также и Антонио, брат Просперо, погрузились на судно и отправились в обратный путь, домой. Король Неаполя, мой отец Алонзо, был вполне уверен, что это безопасно. И он, и Просперо решили, что таковое расставание и путешествие есть самое лучшее для всех.

Я же остался на острове. Частию потому, что не мог решительно воспротивиться воле Просперо, частию потому, что не мог решить, как мне будет лучше.

Помогая Просперо, я погрузился в многоразличные ученые книги, о существовании которых я ранее и не слышал. Я изучал самую потаенную магию, самую волшебную алхимию, самую ученую астрономию. Ранее о таком я не мог и мечтать. Кроме того, здесь была моя жена Миранда, дочерь Просперо… хотя я чувствовал, что красота ее уже не столь притягивает меня более. Да разве не послужила эта красота тому, чтобы быть ловушкой для меня? И разве, как сказано в Книге Чисел, не поступил Просперо враждебно со мной, в коварстве своем прельстив меня Мирандою, дочерью своею? И разве не должен я, как сказано в той же Книге Чисел, враждовать с ним и поражать его? Этого я решить не мог.

Между тем Ариэль, дух воздуха, слуга Просперо, взял себе за обыкновение проводить долгое время в беседах со мной. Он рассказал мне и про себя, и про Просперо, и про Сикораксу, а также много чего еще интересного.

Ариэль также сказал, что мне следует покинуть эту планету. Ариэль сказал, что мне как зятю Просперо будет нетрудно перенаправить на себя нить, связывающую Просперо и Ариэля. После этого Ариэль улетит сам и заберет меня с собой с этой планеты. А потом он перенесет меня туда, куда я захочу. И я дам ему свободу. Я согласился с ним и сделал, как он сказал.

Так я и покинул и Просперо, и Миранду, и доброго садовника, и более я про них ничего не знаю.

Ариэль, по слову моему, перенес меня на родную мою планету, в Тунис, где царицею стала сестра моя, и разрезал я там связывающую нас нить, и стал Ариэль свободен. И распрощались мы, и он улетел.

Однако вскорости я обнаружил, что на Земле в этот срок прошло уже множество веков, и умерла давно сестра моя, царица Туниса, и муж ее, и дети их, и дети детей их, и все, кого я когда-либо знал. Я поселился на острове Джерба, невдалеке от грота Калипсо, где когда-то очень – очень давно жил славный муж Одиссей. Поселился, говорю я, там, и погрузился в книги и ученые изыскания.

И решил я написать бумагу, и положить ее в бутылку, и бросить бутылку в море. А в бумаге я решил описать свою историю, и историю Просперо, и историю Миранды. А также историю Ариэля, историю Сикораксы, историю пленения Ариэля и историю освобождения Ариэля. И эту бумагу ты и держишь сейчас в руках, о любезный мой читатель. Про себя, Просперо и Миранду я уже написал. Сейчас я напишу про Ариэля и Сикораксу. И начну я, как это следует, для лучшего понимания, с Сикораксы.

Сикоракса жила в Тунисе[8], и была она – ведьмой. Трудно сказать, какой ведьмой, пожалуй, – ни злой и ни доброй. Однако скорее все же злой, чем доброй.

Сикоракса варила зелья, собирала тину с болот совиным пером, снимала и накладывала сглаз и порчу на людей и скот. Кроме этого, достаточно часто, если только ей было это зачем-либо нужно, она накладывала на того или иного человека заклятие повиновения, и тогда человек этот делал все, что она желала. Это-то Сикораксе и нравилось больше всего. И не только ради ее выгоды и интереса, но и просто так. Поэтому, разумеется, Сикоракса принялась совершать подобные заклятия все чаще и чаще, и вскоре уже вся округа боялась и ненавидела ее. Боялась и ненавидела, но не употребляла против нее никаких мер. Потому что боялась более, нежели ненавидела.

И все-таки Сикоракса не могла совершать заклятие повиновения так часто, как ей того хотелось. И не потому что мала была ее сила, а потому что законы мира хоть и отчасти, но ограничивают силу ведьм. И захотела тогда Сикоракса – изменить мир.

Сикоракса призвала к себе своего сына Калибана, наложила на него заклятие невидимости и отправила в дальнюю сокровищницу королевского дворца – выкрасть оттуда гребень Дидоны, царицы древнего Туниса.

Правда, на самом-то деле этот гребень только лишь назывался гребнем Дидоны; в самом же деле гребень принадлежал ранее герою Геркулесу. Он овладел гребнем на том же самом острове, где также выкрал и коров Гериона, совершив, таким образом, свой очередной подвиг. Геркулес собирался подарить гребень Ипполите, в прошлом – царице амазонок, а сейчас – жене его друга Тезея. Но вышло так, что Геркулес оставил этот свой подарок в Италии, подарив его людям, оказавшим ему гостеприимство. Геркулес всегда желал хорошенько отдариться в ответ на дары, а более в этот момент ничего подходящего у него под рукой не оказалось. Так гребень достался народу Эвандра. Рассказ же о том, как он впоследствии попал в Тунис, слишком длинен, а я и так уже сильно отвлекся. Лучше я запишу его как-нибудь в другой раз и вложу в иную бутылку, которую также доверю морским волнам. Ибо Всевышний Творец знает, что вся эта история также заслуживает отдельного и обстоятельного рассказа.

А сейчас я вновь продолжу про Сикораксу.

Как сказано уже было, Сикоракса велела сыну своему Калибану выкрасть гребень Дидоны и принести ей. Калибан это исполнил.

Сикоракса побрызгала на гребень болотной тиной, собранной в полночь при полной луне, посадила на него двух лягушек и дала им посидеть там часа два (лягушек для этого пришлось предварительно напоить сонным зельем), положила в чан с заговоренной водой на круглые сутки, а потом еще пропела над ним множество сильных заклинаний. И гребень превратился в куклу.

Сикоракса осталась довольна тем, что сделала и, прежде чем делать что-либо еще, решила призвать Ариэля. Она пропела одно из своих самых сильных заклятий и вызвала духа воздуха. Вернее, „вызвала“ – это не совсем то слово. Сикоракса не могла бы таким образом заставить Ариэля явиться к ней. Она лишь смогла немного потревожить его астрал и возбудить этим способом его любопытство. Так Сикоракса добилась, чего хотела. Ариэль прилетел к ней, и их разговор случился. – Ты должен помочь мне, – сказала Сикоракса Ариэлю. – Ты можешь помочь мне, и тогда я смогу сделать то, что хочу. У меня есть гребень Дидоны, и я уже превратила его в куклу. А сейчас я хочу превратить многих кукол – во многих эльфов. Маленьких эльфов, не больше мизинца, с крылышками, совсем не таких, какие были в старину.

– Да, сейчас почти не осталось Волшебного Народа, – согласился Ариэль. – Да и те ушли в Закрытые Холмы. Но зачем тебе нужно превращать кукол в маленьких летающих эльфиков?

– Я хочу, чтобы мир стал другим, – сказала Сикоракса. – Более свободным, более волшебным. Тогда станет более свободы для моего колдовства. Да ведь и тебе будет неплохо – духов воздуха тоже становится меньше. Я хочу превратить кукол и в духов воздуха тоже. Это необходимо – мне требуется пространство.

– Для меня духов воздуха достаточно, – сказал дух воздуха Ариэль. – А если сделать по-твоему – мир станет более свободным и волшебным, да. Но и более детским. А значит – более сумасшедшим. Я люблю свободу, но не люблю сумасшествия. Это разные вещи.

С этими словами Ариэль улетел.

Сикоракса очень разгневалась и принялась колдовать.

Она оживила куклу, научила ее ходить, танцевать и говорить, а потом – вытянула из нее волос. Старый волос. Тот, что с былых дней оставался на гребне Дидоны. На гребнях и расческах часто остаются волосы, в этом нет ничего удивительного.

Сикоракса затянула волос в аркан, подбросила высоко вверх и захватила им Ариэля. Магические гребни порою бывают коварны.

И случилось так, что как раз в это время злые деяния Сикораксы переполнили чашу терпения жителей Туниса, и они изгнали ее из своей земли. Просто изгнали – у жителей Туниса не хватило отваги попытаться причинить ей вред. Или, возможно, хватило благоразумия. Сикоракса не стала тягаться с тунисцами, которые всего-навсего выставили ее вон; тем более, что она и сама подумывала уже об отъезде. Что бы случилось, если бы правитель Туниса и его добрые подданные отважились бы на большее? Неизвестно. Известно лишь то, что произошло в действительности: колдунья Сикоракса погрузилась на отъезжающий из Туниса корабль – и не одна, а вместе со своими пожитками и колдовскими устройствами и орудиями и вместе с сыном своим Калибаном. И вместе с пленником своим Ариэлем.

Когда же корабль отчалил, Сикоракса велела Ариэлю превратить назначенных ею кукол в маленьких эльфов.

– Я уже подготовила все, что надо, – сказала она. – Дело остается за тобой.

Про духов воздуха и про то, чтобы превратить в них кукол, она на сей раз ничего не говорила.

Ариэль тот же час исполнил повеление Сикораксы. Дела Земли и Детей Земли его не интересовали.

Сикоракса между тем направила корабль прямо в Бермудский треугольник и высадилась на облюбованный ею Бермудский остров вместе со своими колдовскими устройствами, своими колдовскими орудиями, своим сыном Калибаном и своим пленником Ариэлем.

Сикоракса высадилась на остров и принялась колдовать. Вскоре весь остров был уже полон многоразличными маленькими эльфами, которые подчинялись Ариэлю, а значит, и Сикораксе.

Это уже не говоря о многочисленных духах воздуха, которые издавна жили на этом острове или же прилетели туда после появления Ариэля. Они не имели никакого отношения к новопревращенным куклам, но также подчинялись Ариэлю. По старой дружбе.

Так оно некоторое время и шло. Сикоракса варила зелье, вспрыскивала его росой, собранной при полной луне, и управляла островом. Ариэль ей повиновался.

И по прошествии некоторого срока Сикоракса повелела Ариэлю превратить назначенных ею кукол в духов воздуха. На это Ариэль ответил отказом. Выполнять этот ее приказ он не желал, ибо он желал, чтобы воздух, его родная стихия, был бы по-прежнему свободен. Свободен, а не по-детски весел и безумен. Ибо безумие и свобода – разные вещи.

Тогда Сикоракса заколдовала Ариэля и прикрепила его к расщелине старой сосны, что имела один ствол, но разделялась в вышине. Там Ариэль пробыл долгих двадцать лет. Про это время он мне почти что ничего не сказал, поскольку, очевидно, рассказывать о том времени ему было неприятно. А Сикоракса между тем разделила нить, исходящую из гребня Дидоны, на две части. Теперь она могла одновременно, но различным образом управлять островом со всеми его эльфами и держать в плену Ариэля. Сикораксе, надо сказать, способ этот показался гораздо более удобным, нежели прежний, и она решила оставить в своем пользовании именно его и в том случае, ежели Ариэль выполнит все же ее приказание и будет отпущен из расщелины сосны. Но Ариэль ее приказания не выполнил.

Между тем, по прошествии двадцати лет на острове оказался изгнанный из своих владений Миланский герцог Просперо. Просперо был могущественным магом. Он одолел Сикораксу[9], освободил Ариэля из расщелины сосны и сделал его теперь уже своим пленником. Двойную нить, исходящую из гребня Дидоны, он вновь обратил в нить единую, хотя и сплетенную из двух частей и, отдавая команды Ариэлю и управляя им, он стал управлять островом. В отличие от Сикораксы, Просперо счел именно этот способ более удобным. Ариэль был послушен Просперо во всем. Калибан, сын Сикораксы, также стал служить Просперо.

Что же касается второй стороны нити, той, что вела к кукле, а также к по-прежнему соединенной с ней Сикораксе, то с нею Просперо сделал вот что. Он хорошенько ею размахнулся и забросил в пещеру Геркулеса. Ту самую, где Геркулесу когда-то поклонялись, ту самую, где Геркулесу приносили мирные жертвы из крупного и мелкого скота. А поскольку гребень Дидоны, обращенный теперь в куклу, принадлежал некогда Геркулесу, кукла, а с нею и Сикоракса, оказались привязаны к этой пещере. Кукла – на короткой связи, Сикоракса – на длинной. Но хотя связь эта и была длинной, она отбирала у Сикораксы могущество. Никогда она более не будет уже способна на настоящее могущественное колдовство. Так, во всяком случае, думал Просперо.

А что до меня, раба Божия Фердинанда, то я уже подошел к концу той истории, которую желал поведать тебе. Дальнейшее ты, о мой читатель, уже знаешь. А сейчас я бросаю бутылку в море и надеюсь, что труды мои не были напрасными».

Я опустила бумагу, которую держала в руках. Надеюсь, мои труды не были напрасными также. Я перевела на русский найденную мною записку. А что дальше? Можно было опять найти Ариэля. Можно было попробовать раскопать эту историю и далее. Но я вдруг почувствовала, что мне ничего такого не хочется.

На работе опять аврал. Сейчас и так-то стало много работы, а пока я возилась с Бермудскими островами и с запиской Фердинанда, накопилась масса несделанных переводов для наших клиентов. А ведь мне надо поторапливаться, если я хочу освободить себе время в конце месяца для тренировок по историческому фехтованию. Они и так сжирают кучу времени, а тут еще подготовка к международному турниру… В смысле, к отбору участников на него. Нет, все-таки я хочу на него попасть. Хочу. Ладно, сделаем.

И жизнь пошла своим обыденным ходом.

И прошло с той поры уже семь с половиной месяцев. Прошло и прошло. Дело обычное. Тут меня как раз и отправили в командировку в Рим. Опять же, дело обычное. Если ты работаешь переводчиком, тебе постоянно приходится куда-то ехать. В Москве я уже вообще, наверное, скоро получу свидетельство о постоянном месте жительства. За границу посылают несколько реже, но тоже, однако, посылают. Ничего в этом приятного и интересного нет. Это совсем не то, что поехать в путешествие самой. Тут работа. С утра на работу, целый день переводишь, ничего не видишь. Что Москва, что Рим, что Сицилия, никакой разницы.

Но в этот раз мне повезло. На командировку выпало два дня выходных, и у меня получилось задержаться на них в Риме. Я была, конечно, рада. За два дня не очень-то много посмотришь, но все-таки.

И надо сказать, я многое успела и вообще неплохо отдохнула. Посмотрела на театр Марцелла – того самого Марцелла, что умер совсем молодым, ничего в своей жизни не совершил и навеки остался в стихах Вергилия, что пророчили ему громкую славу и великие деяния. Посмотрела на Колизей – правда, только снаружи. Посмотрела на форум Юлия Цезаря – и бросила туда монетку на счастье, как полагается. Посмотрела на форум Траяна – и бросила туда монетку тоже. Не знаю, полагается это или нет, но я бросила.

Интересно, как лучше – прожить на манер Юлия Цезаря, воевать со своими, завоевать громкую славу и умереть молодым от руки своих же?

Или же лучше как Траян – воевать, и притом успешно, с чужими, расширить границы империи, прожить долгую жизнь, умереть своей смертью, оставить по себе добрую память? Понятия не имею. Умереть молодой – это классно, конечно. Но я бросила монетки обоим.

А потом пошла смотреть «уста истины», те, что в фильме «Римские каникулы» с Одри Хепберн. Выстояла порядочную очередь (фильм, как стало ясно, все туристы смотрели, все хотят с «устами» пообщаться), подошла к «устам», засунула свою руку, выяснила, что ее не откусили, и, стало быть, в жизни своей я не вру. Впрочем, никто, видимо, не врет, по крайней мере, никто в очереди.

И собралась я уже было уходить. И тут я узнала, что в том же самом здании, по соседству, в подземелье католической церкви, располагается еще одна достопримечательность. Старый храм Геркулеса. Там ему когда-то приносили жертвы. И помещение храма сохранилось до сих пор. И я, конечно, спустилась вниз.

Я не вспомнила про Сикораксу. Она совсем вылетела из головы. Мне просто было интересно посмотреть на древнее святилище Геркулеса – Геракла.

В подземелье я была одна. Никого из толпы, окружавшей «уста истины», не интересовал Геркулес. О tempora, о mores! О времена, о нравы! Одри Хепберн, конечно, хорошая актриса, но можно ли сравнить ее с Гераклом?

Я постояла, посмотрела. Повернулась туда и сюда. От древнего храма остались лишь стены, смотреть, собственно, было не на что. Но мне все равно было интересно. Наконец я бросила последний взгляд на заброшенный храм, посмотрела на часы и собралась было уходить, когда услышала – не обычным, но астральным слухом – истошный вой. То вопила привязанная к храму Геркулеса и обессиленная Сикоракса. Каждый новый посетитель отбирал у нее еще кусочек с таким трудом приращенной силы. Все эти годы после поражения она приращивала и приращивала силу, надеясь не только достигнуть прежнего могущества, но и стать много могущественнее прежнего. И все эти годы каждый новый появившийся в храме турист отбирал у нее эту силу. Отбирал и отбирал.

Я нагнулась к полу и подобрала небольшую нить. Или, вернее сказать, пояс. В общем, что-то в этом роде. Каждый из посетителей отбирал у Сикораксы силу, но только я могла взять ее в руки. И, может быть, воспользоваться. Воспользоваться?

Да, чтобы все пошло кувырком, а потом, если повезет, если я слажу, если хватит силы и умения… Тогда я многое выиграю. Если слажу. Нет, неразумно. Или просто у меня нет смелости? Эх, была бы я моложе… Я все еще держала в руках пояс, хотя уже знала, что не воспользуюсь им.

Просто я решила, что выпущу его из рук попозже. Когда буду сидеть в самолете. Хоть увижу, куда и как он полетит. Интересное зрелище. И то польза. Да, была бы я помоложе. Тридцать три года – не двадцать три.

Я стояла и слушала вой обессиленной Сикораксы.

На международный турнир я так и не попала. Уступила Сереге и Виталию. Обошли они меня. Ладно, возможно, Серега и впрямь меня сильнее. Но Виталий? Да ни в жизни. Быть такого не может. И как они считали очки? Кто ж так считает?

Или, может, все это ерунда, и я просто придумываю, не могу смириться, что я не так сильна, как я полагала? Или и впрямь меня засудили? Ко всему прочему, парням не очень-то нравится, когда девчонка с мечом оказывается их сильнее. Лет шесть назад это очень чувствовалось. Сейчас уже не чувствуется… наверное. Так в чем же дело? Я все выдумываю? Не могу принять поражение? Но я же не спорю, что Серега лучше меня. Но Виталий…

Черт возьми, да в любом случае это глупо. Глупо, когда тебе уже за тридцать, столько сил уделять спорту, который никогда не будет профессией, за который тебе никогда не будут платить денег, а только ты сама будешь тратиться на него. И деньги будешь тратить, и силы, и время – в ущерб работе, за которую получаешь зарплату. Это хорошо в двадцать лет, в тридцать три уже надо бросать игрушки.

И в тридцать три у женщины уже давно должен быть парень. А если ты в последний раз встречалась с мужчиной, когда… эх, да какая разница. Нормальная женщина не лупит парней мечом, нормальная женщина делает кое – что другое. И она не пытается доказать парню, который ей нравится, что ее засудили в отборочных играх по историческому фехтованию, если он думает по-другому, на такое способна лишь такая дура, как я. Или хрен бы с ним, с Михаилом? Может он и впрямь не такая радость, как мне показалось?

Я повернулась и вышла из заброшенного храма Геркулеса.

Мне уже надо было спешить на самолет. Я успевала, но, пожалуй, в самый притык.

Пояс я выкинула, когда самолет набрал высоту. Выкинула и проследила за ним астральным взглядом. Это и впрямь оказалось занимательно. Пояс медленно летел среди звезд, изредка слегка вальсируя. Подлетел к Ариэлю. Сделал вокруг него круг. Ариэль как будто бы ничего не заметил, хотя я уверена – видел он все прекрасно. А пояс между тем повернулся и вновь двинулся – неведомо куда. Я думала, что так и потеряю его из виду. Но пояс свернул и опустился на неведомой земле, похожей на шекспировскую Англию.

Опустился – и принял вид обычного пояса, зримого обычным, а не астральным взглядом. Вид не очень дорогого, но и не слишком дешевого пояса. Неплохая находка для небогатого человека.

И точно – прошло совсем немного времени, когда на невинно свернувшийся пояс наступил один такой не слишком богатый человек. И не слишком-то честный, похоже, судя по внешности. Хотя внешность бывает обманчива, но тут я почти не сомневалась. В конце концов, астральный взгляд обманывает реже. В любом случае, человек этот никакого понятия не имел, какие беды или блага могла бы сулить ему его находка. Я, впрочем, тоже не имела такого понятия. Магический пояс, кусочек силы Сикораксы теперь, наверное, изменился? Или нет?

А не очень честный и не очень богатый человек поднял между тем пояс, положил его в заплечную суму, и пошел своей дорогою, напевая песенку: