На планете-океане был шторм. Волны вздымались почти до стратосферы, а окаймлявшая их белая пена разлеталась во все стороны и, кажется, достигала и мезосферы. На гребнях белопенных волн танцевали странные золотисто-серебряные рыбы здешней планеты, – вообще-то они были глубоководные, но при такой буре они любили подниматься со дна на самую высь и любоваться верхним миром. Это у них было такое развлечение. Вроде и ничего особенного кругом, в верхнем мире, но им нравилось. По крайней мере, на дне такого не увидишь.

Белые молнии, фиолетово-темное небо, и кое-где маленькие островки суши.

Совсем маленькие островки. Суши здесь немного.

Сейчас там было пусто – крабы уползли в воду. Панцири крабов были снабжены небольшими громоотводами, но крабы были осторожны. Возможно, даже более осторожны, чем надо, но такие уж они были, эти крабы.

На этой планете, впрочем, все живые существа казались или более осторожными, или более любопытными, чем похожие на них живые существа планеты нашей. И неудивительно, ведь тут, в глубине океанских вод планеты-океана, жизнь не возникала, не зарождалась сама по себе, но была занесена космической пылью из дальних уголков Галактики. Из дальних уголков этой Галактики, а быть может, и из дальних уголков галактик иных, которые, кто знает, возможно находятся даже и в других, параллельных Мирах.

Как бы там ни было, но по причине космического происхождения живые существа планеты-океана были гораздо разумнее, чем схожие с ними живые существа планеты Земля. Некоторые из них даже почти уже достигли уровня разума Человека Разумного. И все из-за воздействия космического излучения, которому они в зародышевом состоянии подвергались в космосе.

Но, разумеется, это было давным-давно.

А сейчас на планете, на всей планете была буря, и молнии разрезали небеса, и волны поднимались к фиолетовому небу.

И по этому грозовому небу летел дракон.

Он то поднимался к самому поднебесью, источнику громов и молний, то опускался вниз и, кажется, касался крылом впадины между волнами.

Молнии, их огонь, не могли причинить ему вреда, потому что он, огнедышащий дракон, был огнем сам, и временами он как будто бы ловил хвостом горящие молнии, успевая поймать их за ту секунду, пока они не погасли.

Дракон был частью бури, и дракон был счастлив.

Но вот буря прекратилась, шторм закончился, волны улеглись.

По водяной глади заскользили осьминоги-аргонавты в легоньких ракушках-скорлупках, ловя в лопасти-паруса ветер и лавируя под ветром, избирая путь.

Дракон снизился, опустился к самой воде и снова поднялся. Он по-прежнему был доволен.

Теперь, при ясном свете дня, легко было заметить, что в когтях, в одной своей лапе дракон несет маленький сундук. Сундук был обит чеканным железом и инкрустирован изумрудами. Сундук был почти не виден из-под когтей дракона, но иногда словно бы вспыхивал сине-зеленым, сверкая на солнце, и становился тогда очень приметен.

Дракон нес его бережно, сразу тремя когтями, сцепив все три когтя в сверхпрочный блок. Дракон мог бы удерживать сундучок и одним когтем, и это было бы вполне надежно, но дракон счел за лучшее совсем уж перестраховаться. Очевидно, этот огнедышащий дракон очень и очень дорожил этим сундучком.

Дракон летел. Время от времени он, исполненный торжества, исторгал из пасти пламя, и еще прочнее, хотя, казалось, это было невозможно, сцеплял когти в захват, удерживающий сундук. Прочно, но бережно сцеплял.

Уже было заметно, что целью своей дракон избрал один из немногих островков суши, уцелевших на планете-океане. Очевидно, что там дракон намеревался спрятать драгоценный сундучок. Недавно им добытый сундучок. Свой сундучок. Свое сокровище.

Островок суши был уже совсем близок.

Между тем солнце начинало уже садиться в этой части планеты-океана. Восток неба изукрасился алыми и оранжевыми полосами.

Обыкновенно в это время суток дракон устраивался на отдых. Если поблизости была суша, то он, так же как и сейчас, приближался к суше, и – около нее, но и не на мелководье, опускался на воду. Затем складывал крылья, поудобнее укладывал голову и спал. Спал до самого утра.

Но этой ночью, видно, все будет по-другому. Спать придется на суше. Этого дракон не любил, но что же делать…

Заходящее солнце отбрасывало на море длинную тень.

Высокий утес поднимался над морем.

Дракон вновь взмахнул крыльями.

И почувствовал, что его с силой тянут к воде. Он был пойман, пойман кем-то столь же сильным, что и он… а может быть, и более сильным. Дракон рванулся. Наверное, ему бы удалось освободиться, но его застали врасплох. Секунда, и дракон был в водах, в чужих враждебных объятьях. Это были объятья гигантского осьминога – кракена.

Кракен – чудовищное порождение воды, так же как дракон – чудовищное порождение воды, огня и воздуха. Кракен – чудовище, и дракон – чудовище. Но для того, чтобы поверить в существование дракона, достаточно услышать рассказ о нем. Для того, чтобы поверить в существование кракена, надо его увидеть.

Кракен – это восемь огромных щупальцев, воронка и клюв, и кракен – это слизь, обладающая волей. Кракен – это невообразимая сила, и кракен – это ничто. Вернее, он ничто, и потому – невообразимо силен.

Когда хищный зверь впивается когтями в добычу, мускулы зверя напрягаются. Когда кракен обхватывает добычу присосками, то его мускулы расслабляются. Мускулы расслабляются, и вот восемь присосок, подобно восьми гигантским банкам, впиваются в вас, и уйти от них уже невозможно.

Кракен ничто, и он – все.

На вас нападает воздушный насос, и мало того, что он удерживает вас, часто бывает так, что он перекачивает в себя вашу кровь. Хотя, разумеется, кровь человека гигантскому спруту на один глоток. Но дракон – иное дело.

Вероятно, поэтому гигантский осьминог не только удерживал дракона своими восьмью руками-щупальцами, но и перекачивал его кровь из него в себя.

Как кракену удалось добраться до столь редкой и опасной добычи? Чтобы обхватить щупальцами дракона, кракен вынужден был испустить поток воды из воронки и взлететь в воздух, как ракета. Осьминоги, в том числе и гигантские, способны на подобные действия, хотя они даются им не без труда. Зачем кракен так поступил? Почему он напал на дракона? Вряд ли дракона интересовал сейчас этот вопрос.

Дракон и кракен сплелись в смертельном объятии, но дракон был захвачен врасплох, и вода тушила драконье пламя, и все это мешало дракону одерживать победу. Он проигрывал. Крови в нем оставалось все меньше, и он все более и более погружался в воды планеты-океана.

Но вот дракон сомкнул свои похожие на кинжалы зубы на щупальце кракена. Сомкнул и не разомкнул. Чтобы ни происходило, он держал и держал зубы сомкнутыми.

И щупальце кракена отделилось от кракена. Отделилось само, потому что иначе оно было бы разорвано. Отделилось так, как это происходит в подобных случаях со всеми осьминогами, в том числе и гигантскими.

Щупальце, извиваясь подобно змее, поплыло в сторону, фыркая и огрызаясь, как покоренный зверь. Оно еще будет жить некоторое время, но дракону оно уже не сможет причинить вреда.

Дракон мертвою хваткой вцепился в следующее уже щупальце. И оно, чрез некоторый срок, тоже отделилось.

Отделенное щупальце закружилось в злом танце, качнулось к своему обидчику, но передумало и ушло в глубину.

Дракон рванулся из объятий кракена.

Шесть щупальцев – это не восемь. Кракен не понес серьезной потери, через два месяца два новых щупальца снова вырастут из него, но сейчас их было лишь шесть.

Дракон рванулся еще раз. И еще раз. Получилось! Объявшее его смертельное кольцо разомкнулось. Он вырвался, он идет наверх, он проталкивается через толщу воды, он выталкивается на воздух, он летит! Он свободен, он победил!

Но, как оказалось, еще нет.

Неподалеку от того квадрата воды, где сцепились дракон и кракен, был утес.

Во время прилива волны полностью скрывали этот утес под собой, во время же отлива он возвышался над ними. Иной раз камни скатывались с вершины утеса, и с годами он становился все меньше и меньше.

А сейчас на одном из его уступов лежал еще не упавший вниз камень. Большой камень.

Гигантский осьминог схватил этот камень. Он схватил его одним из своих уцелевших щупальцев, – их у него оставалось еще много, – схватил, размахнулся и бросил вверх – в дракона.

Дракон шатнулся в полете.

Кракен, быстро пошарив щупальцами, нашел на утесе еще один камень и снова швырнул его в дракона.

Дракон трепыхнулся и пошел вниз. Если бы из него не вывели столько крови…

Он пошел вниз и почти уже выравнялся, и почти уже начал было опять забирать вверх, когда кракен вновь вцепился в него щупальцами.

Дракон пахнул огненным дыханием.

Тут он не под водой, тут пламя будет жечь. Даже кракена… Дракон пахнул еще раз. Кракен не отпускал его. Кракен держал его шестью щупальцами, да к тому же кусал изогнутым клювом. Кракены редко кусаются, видимо, этот был сейчас в безумной ярости. Дракон пахнул огнем вновь, и, кажется, хорошо ошпарил три щупальца из шести. Кракен захрипел от боли, но не отпустил дракона. Вместо этого он как-то странно развернулся, что-то дернул и… разомкнул свои безжалостные объятия. Выпустил дымовую завесу и – исчез. Надо полагать, ушел в свои родные глубины.

И тут только дракон понял, что у него в когтях теперь уже нет обитого железом и инкрустированного изумрудами сундучка. Гигантский осьминог только что вырвал его у него. Именно этот сундучок, сундучок, найденный драконом, сундучок, похищенный драконом у врага, его, дракона, сундучок, его, дракона, сокровище, – именно он был целью гигантского осьминога! Ради него он вступил в бой, а все остальное случилось из-за того, что гигантский осьминог увлекся.

Но сейчас – кракен добился того, чего хотел. Что до дракона, то он лишен своего сокровища.

Лучше бы он погиб. Лучше бы он погиб в объятиях кракена.

Дракон взревел и устремился вниз – в глубины океанских вод.

И синие воды океана окружили его. Как будто бы совсем рядом, но на самом деле далеко мелькали рыбы – большие и маленькие, мелькали светящиеся огоньки, мелькали и водоросли – сначала зеленые, а потом – красные, как кровь самого дракона. Дракон плыл. Вперед и вперед, и глубже и глубже. Он достиг дна, которое под уклон спускалось еще ниже. Ниже, ниже. Мимо проковылял небольшой – сажени две – осьминог, который тащил за собой камень – в два раза больший самого осьминога. Строительный материал для постройки осьминожьего жилища, очевидно. Дракон одним ударом отрубил этому осьминогу четыре щупальца, и они, извиваясь в безумном танце, отлетели прочь. Их бывший владелец, осьминог, поспешил убраться тоже.

Вообще-то дракон хотел разрубить его пополам, но сгоряча промахнулся. Однако догонять осьминога он не стал. Жаль, что не удалось сорвать ярость на повстречавшемся ему существе, но времени нет.

Времени нет. Слабый, исчезающий запах кракена все еще вел дракона, но с каждым мгновением он чуял этот запах все меньше. И все-таки что-то внутри дракона говорило ему, что он найдет кракена и похищенное сокровище. Найдет. Возможно, путь укажет ему само сокровище.

И дракон упорно стремился дальше вниз.

Между тем кракен находился уже в своем постоянном обиталище. Те места на его голове, от которых ранее исходили отсутствующие теперь щупальца, еще не кровоточили, но только слегка синели сгустками его крови. Голубая кровь осьминога начнет выходить из его тела лишь через шесть часов, однако, как-никак, он был покамест лишен двух щупальцев из восьми. Неприятная потеря. Но она не расстроила гигантского осьминога. Совсем не расстроила. Не существовало никаких неприятностей теперь, когда у него было оно, его Сокровище. Его сокровище. Осьминог любовно погладил верхней парой щупальцев отвоеванный в бою сундучок. Нижней парой он сундучок слегка придерживал – так, на всякий случай, – а оставшимися щупальцами плавно водил по воде туда и сюда. Гигантский осьминог был счастлив. У него было его сокровище, как не быть ему счастливым?

Гигантский осьминог сидел в пещере, которую создали ответвления кораллового рифа, что окружали остров. Там ему было бы тесновато, но пещера была лишь одной, меньшей комнатой его жилища. Вправо и влево от входа в пещеру располагались построенные из камней туннели. Они были достаточно велики. Осьминог-кракен собственноручно, вернее, собственнощупальцевно построил оба туннеля, и к тому же украсил их разломанными ракушками. По мнению осьминога-кракена, получилось удобно и весьма изящно. Сейчас он обдумывал улучшения этого своего жилища, которое он может произвести при помощи своего сокровища.

Возможно, будет неплохо, если его дом станет, так же как и сам осьминог, время от времени менять цвет в зависимости от его, осьминога, настроения?

А может быть, стоит перебраться поглубже и построить пять… нет, десять этажей? Осьминог еще не решил. Но возможности перед ним открывались блистательные. И не только в отношении жилища. Можно еще… впрочем, это он успеет придумать. Осьминог медленно провел парой щупальцев по кругу. Он наслаждался жизнью.

И тут перед ним появился дракон. Осьминог-кракен совсем не ждал его, но, тем не менее, сейчас он был здесь. Разъяренный, полный безумной жажды вернуть утраченное дракон, который в пылу своей ярости позабыл про все свои только что полученные раны. Что ж, придется ему напомнить о них. Кракен спрятал инкрустированный изумрудами сундучок в разрез своей мантии, поднялся на оставшиеся щупальца и приготовился к битве.

Дракон с высоты утеса кораллового рифа упал на кракена. Теперь он не пытался дотянуться до одного из его щупальцев, теперь он метил в сердце. В одно из трех сердец гигантского осьминога. Изрыгать пламя под водой дракон не мог, но все десять кинжаловидных его когтей были при нем. Дракон хотел одного – разрывать и убивать.

Но поразить кракена ему не удалось. В последний, кажется, момент, осьминог качнулся мимо него. Качнулся мимо него, а потом протянул шесть своих щупальцев прямо к нему и обхватил ими его. Дракон был опять в смертоносных объятиях кракена. И щупальца кракена опять качали из него его кровь. И на сей раз он уже не мог дотянуться ни до одного из этих щупальцев, потому что ослабел и потому что кракен был настороже. И дракон рвался и рвался, и бился и бился, и казалось – все в пустую. Да, все впустую, на этот раз все заканчивалось.

Но этот клубок из двух монстров отличался от подобного же клубка из тех же самых монстров, который они сплели незадолго до сего момента. В первый миг это было еще непонятно, но это было так.

Кракен ослабел.

Кракен ослабел более, чем ему казалось.

Его объятия ослабели, а из его тела – ранее, чем это бывает обычно, – уже текла кровь, голубая кровь существа, порожденного стихией воды.

Дракон рванулся из щупальцев кракена. Рванулся раз, другой. А на третий раз – вырвался.

И не успел кракен понять, что дракон свободен, когда дракон ринулся на него.

И дракон вонзил в кракена свои когти. И добрался до его сердца, до одного из трех его сердец, и вцепился в это сердце, и ухватился за него, и потащил кракена на мелководье.

Дракон мог бы попробовать тут же, сразу отобрать у кракена сокровище, но дракон боялся, что в это время израненный, но еще живой кракен сможет вырваться, а то и одержать над ним верх. Кроме того, драконья ярость давала о себе знать, и дракон не хотел всего лишь навсего отобрать свое сокровище у врага и ничего более с ним не делать, не разрывать его тело, не подбрасывать в воздух его сердца, не чувствовать всей кожей потоки его крови. Поэтому дракон собирался дотащить кракена до суши, до чуждой кракену стихии, и там уже отобрать у кракена свое и разделаться с ним.

По дороге кракен чуть было не высвободился из когтей дракона и укусил его своим изогнутым клювом. Но он не высвободился. У него не получилось. У кракена не было больше сил, дракону удалось с ним покончить.

Короткое время – и дракон вытащил кракена на берег.

Солнце уже село. Лишь редкие звезды и ущербная луна освещали пространство. Кракен шевелился, но слабо. Дракон перевернул его и осмотрел.

В первую очередь, разумеется, дракон стремился вернуть свое сокровище. Это ему и удалось, и достаточно быстро. Совсем немного возни, и дракон извлек маленький сундук из щели мантии кракена. Дракон довольно заворчал, как кошка – маленькое животное, что водится на Терре. Его сокровище! Его Сокровище! Оно вернулось к нему. Дракон мягко обхватил сундучок всеми четырьмя лапами, вытащил длинный раздвоенный язык и ласково лизнул его. Казалось, блаженству дракона не было предела.

Но скоро его мысли обернулись в иную сторону. Дракон посмотрел на кракена. Посмотрел и ощутил в себе голод.

Нет, это не был, конечно, обычный голод. Никак нельзя было сказать, что дракон проголодался. Он не был голоден в обыкновенном смысле этого слова. Но дракон ощутил в себе беспредельное желание пожрать своего врага. Поглотить его и переварить. Ощутить вкус его мяса. Это желание было непреодолимым, и, кроме того, дракон чувствовал, что без осуществления этого его желания его победа не будет полной.

И дракон разинул свою пасть и принялся пожирать гигантского осьминога.

Но длилось это недолго.

Сладкий вкус вражеского мяса почти сразу перебила сначала тошнота, а затем – резь в желудке. Дракон зарычал от боли, но и боль продлилась недолго. Очень быстро ее сменило легкое, почти приятное пощипывание сперва в кишечнике, а вскоре и по всему телу. Затем что-то закрутилось в голове – приятно, но странно. Да, странные ощущения были приятны… Однако уже меркнущим своим сознанием дракон понял, что с ним происходит, и взревел – от ужаса и бессилия. Укус кракена. Укус кракена. Как же он про него забыл. И мало одних лишь укусов, он еще и попробовал мясо гигантского осьминога. Неудивительно, что яд кракена подействовал на него так быстро. И так сильно.

Сейчас его сознание угаснет, и он будет видеть сны, дивные, дивные сны, из которых не хочется уходить и которые хочется увидеть снова. Скорее всего, от них он не умрет. Но его Сокровище! Его Сокровище! Если кракен еще не погиб и если он еще придет в себя, и если он придет в себя раньше, чем дракон, – в этом случае кракен, без сомнения, вновь ограбит его, вновь унесет его Сокровище! И не столь важно, прикончит ли он при этом дракона, или, может быть, сохранит ему жизнь. Его Сокровище! Последним усилием дракон положил сундучок под правую свою лапу и погрузился в сон.

Теперь невдалеке от линии прибоя лежали тела уже двух монстров – кракена и дракона.

На ущербную луну набежала тучка, а затем отошла в сторону, вновь раскрыв ночное светило. После этого, как казалось, оно засияло ярче, освещая и берег, и небо. А рядом с ночным светилом, рядом с ущербной луной теперь неторопливо покачивалось средних размеров – примерно с ущербную луну – белое яйцо. Снизу – ближе к земле и к морю – у яйца располагалась острая сторона, а сверху – тупая. Яйцо еще пару раз качнулось и направилось к островку суши – на снижение.

А внутри этого яйца, точнее, на борту субкосмической лодки класса «Эпсилон» как раз в это время шел серьезный разговор. Хотя серьезный или нет – это зависит от точки зрения. Как-никак, командир космического судна уже принял решение, субкосмическая лодка уже шла на посадку. Впрочем, с другой стороны, одно из преимуществ субкосмической лодки, субмарины, как ее иногда называют астронавты, заключается в ее исключительной маневренности. Посадку можно было прекратить в любой момент. Этого у субмарины, у субкосмины (иногда ее называют даже так, хотя это уж совсем разухабистый жаргон) никак не отнять.

У субкосмической лодки множество недостатков. С этим никто не поспорит.

Она весьма и весьма медлительна. По космическим гиперканалам она ползет со скоростью черепахи средних размеров, да и в сам гиперканал входит так медленно, что за это время, кажется, можно родить ребенка.

Она не всегда удачно осуществляет первичный подход к планете… но, с другой стороны, для этого первичного подхода ей не нужен ни гамма-проход, ни зет-переход. Субмарина единственная из космических судов может использовать бета-переход. И что за беда, если она не проскользит по бета-переходу с первого раза? Всегда можно сделать вторую попытку. На самый худой случай – третью. Зато дальше все очень просто. Сделав первичный вход и преобразовавшись из конусовидный формы в яйцевидную, субкосмическая лодка легко проходит по бета-переходу до самой поверхности планеты. Легче только ложку до рта донести.

И поэтому командир субкосмической лодки, несмотря на уже начавшуюся посадку, обсуждал сейчас ее целесообразность с одним из своих подчиненных.

Командиром лодки-субмарины был высокий темнобородый человек. В нем без труда можно было опознать командира абордажной команды крейсера класса «Прометей». Того самого командира, который так неудачно для себя уступил свою добычу росомахе-оборотню.

Темнобородый сидел в судовой рубке недалеко от панели управления судна и смотрел в увеличительный экран на тот кусок побережья, где субкосмическая лодка должна была приземлиться. Рядом с ним стоял невысокий светловолосый астронавт, очевидно, его подчиненный.

– Итак, Питер, – обратился темнобородый к своему подчиненному, – я понял, что я был неправ. Я не дал тебе возможности изложить все твои аргументы, направленные против моего решения. Соответственно, я хочу поправить дело. Излагай все, что ты хотел сказать, по порядку и со всеми доказательствами. В крайнем случае, если ты закончишь говорить после посадки, то мы можем и опять взлететь, не так ли? Поэтому говори все четко и толком.

Темнобородый вздохнул, и опять на секунду обернулся к увеличительному экрану.

– Я, разумеется, все продумал и вряд ли изменю решение, потому что вряд ли ошибаюсь, – сказал он. – Положение тел этих двух монстров кажется мне подозрительным, а интуиция – это важно. Что же касается риска… в конце концов, у меня есть грубовик…

Светловолосый астронавт с удивлением посмотрел на командира.

– Я хотел сказать, гробовик, – поправился тот. Светловолосый астронавт продолжал с удивлением смотреть на командира.

На самом деле темнобородый имел в виду визуальный определитель вероятностей на грубом уровне – не всегда надежный, но дешевый и простой в обращении прибор, известный во всей звездолетной Галактике. Вероятности он определяет лишь в самых простых ситуациях, но в данном случае темнобородый надеялся, и вполне основательно, понять при помощи этого прибора то, когда именно придут в себя оба монстра, и главное – не случится ли это сразу после того, как он к ним приблизится.

Надежда, как сказано, была вполне основательной, и главное затруднение при этом заключалось в том, что, вполне возможно, для эффективной работы прибора приблизиться к монстрам пришлось бы ближе, чем этого хотелось бы.

Что же касается светловолосого астронавта, то он не понял своего командира только потому, что тот, по своему обыкновению, назвал прибор его жаргонными наименованиями, причем, как это у него получилось, настолько жаргонными, что его астронавт их не знал. – Ладно, оставим это, – сказал темнобородый раздраженно. – Говори то, что хотел. Говори, Питер. Я более не буду перебивать тебя.

Похоже, что Питер после первой неудачной попытки не имел уже желания что-либо говорить, но на этом судне было не принято не выполнять распоряжения командира.

– Мастер, это дело не выгорит, – сказал Питер. – Мы обшарили всю планету. Мы заглянули в каждый уголок. Если бы сокровище тут было, мы бы его нашли. Но мы его не нашли. Куда денешься… Надо уже убираться отсюда, раз так. Да и чудовища эти… рискованно с ними связываться, что ни говори. Темнобородый оторвал взгляд от Питера и посмотрел в увеличительный экран на место предполагаемой посадки. Затем снова взглянул на Питера и вздохнул, решив, по-видимому, закончить сперва с одним делом, а потом уже браться за другое.

– Знаешь ли ты Священное писание, Питер? – спросил он своего астронавта.

– Хуже чем вы, мастер, – дипломатично ответил тот.

К счастью, темнобородый удовлетворился таким ответом.

– В таком случае, – сказал он, – ты, конечно же, помнишь тринадцатую главу из четвертой Книги Царств. Те ее строки, где говорится про Иоаса, царя Израильского, который пришел к пророку Елисею со своими бедствиями, бедствиями, что терпел он от воинственных сириян.

Темнобородый внимательно посмотрел на Питера и на всякий случай процитировал соответствующие строки:

– И пришел к Елисею Иоас, царь Израильский, и плакал, и говорил: отец мой! отец мой! колесница Израиля и конница его! И сказал ему Елисей: возьми лук и стрелы. И взял он лук и стрелы. И сказал царю Израильскому: положи руку твою на лук. И положил он руку свою. И наложил Елисей руки свои на руки царя, и сказал: отвори окно на восток. И он отворил. И сказал Елисей: выстрели. И он выстрелил. И сказал: эта стрела избавления от Господа и стрела избавления против Сирии, и ты поразишь Сириян в Афеке вконец. И сказал Елисей: возьми стрелы.

И он взял. И сказал царю Израильскому: бей по земле. И ударил он три раза, и остановился. И разгневался на него человек Божий, и сказал: надобно было бы бить пять или шесть раз, тогда ты побил бы Сириян совершенно, а теперь только три раза поразишь Сириян.

Темнобородый остановился, и опять внимательно посмотрел на Питера.

– Вникни же в эти слова, Питер, и не впадай в ересь! – сказал темнобородый.

Питер облегченно перевел дух. По крайней мере, ему не сказали, что в ересь он уже впал.

– Не впадай в ересь! – снова повторил темнобородый. – Сейчас мы совершим новую посадку на этой планете, и ты должен хорошенько понимать, зачем такая посадка нужна.

Темнобородый снова посмотрел в увеличительный экран, а затем повернулся к панели управления и сдвинул какой-то рычаг.

Субкосмическая лодка слегка дернулась и почти тут же, медленно и плавно приземлилась. Как раз рядом с двумя монстрами, как и хотел темнобородый.

Ну, почти рядом. Конечно, до них надо было еще дойти.

Темнобородый встал. Шлюзы скрипнули и открылись.

Короткое время, и темнобородый был на земле, на маленьком клочке суши на планете-океане. Океан шумел, казалось, в самые его уши.

Монстры были хорошо заметны.

Темнобородый нажал на кнопку на панели визуального определителя вероятностей и, разумеется, увидел только слово «ошибка». Слишком далеко. Слишком далеко для визуального определителя вероятностей на грубом уровне. Темнобородый это знал и попробовал только уж совсем на всякий случай.

Надо приблизиться.

Темнобородый двинулся вперед. Океан зашумел еще сильнее, а потом как-то разом затих. Почти совсем затих… странно как-то стали слышать уши. А вот луна невообразимо возросла в сиянии и нестерпимо била в глаза.

Темнобородый шел, шел быстро, шел упрямо, без остановки, но временами невольно замедлялся, так что получалось, что двигался он рывками.

Когда до монстров осталось десять шагов, темнобородый остановился и нажал на кнопку грубовика.

Ничего. Точнее – слово «ошибка» на дисплее.

Темнобородый резко перевел дух и вновь двинулся вперед.

Пять шагов до двух чудовищ.

Темнобородый снова остановился. Остановился и нажал на кнопку на правой стороне визуального определителя вероятностей. Визуальный определитель три раза мигнул, немного подумал и вновь выбросил слово «ошибка».

Темнобородый все еще стоял там, где остановился. Он не сводил глаз с обоих монстров. Он и не мог бы отвернуться. Его взгляд прилип к ним. Монстры были недвижимы.

Темнобородый дважды перевел дух, что-то пробормотал про себя и сделал три шага вперед. Остановился. И почти сразу же, не сверяясь с визуальным определителем, сделал еще один шаг. Теперь его отделяло от монстров расстояние не большее длины вытянутой руки.

Темнобородый очередной раз нажал на кнопку на визуальном определителе. Визуальный определитель мигнул, его дисплей засветился, и на дисплее высветился текст. Визуальный определитель сообщал, что два монстрообразных существа придут в себя примерно через двое суток. А может быть, через сутки, но не раньше. И, скорее всего, оба выживут. Это связано со случайным фактором, включившимся в самый последний момент перед впадением обоих в бессознательное состояние, и фактор этот мог быть связан… Дальше темнобородый читать не стал. Он опять что-то пробормотал почти про себя. Кажется, благодарственную молитву.

Монстры по-прежнему оставались недвижимы. Ну разумеется. Иначе и не могло быть. Темнобородый шагнул к тому из них, который напоминал дракона, обошел его правое чешуйчатое крыло и приподнял его правую лапу.

И вытащил из-под нее обитый чеканным железом и инкрустированный изумрудами сундучок. Сбил замок привычно-резким движением руки. Открыл крышку.

В сундучке лежала шкатулка для письменных принадлежностей с планеты Земля, из старой Японии. Начало 17 века. Работа прославленного мечника Миямото Мусаси, по замыслу Хоньами Коэцу, – почти столь же знаменитого мастера по шлифовке мечей и книжника. Та самая шкатулка, где находилось когда-то то самое писчее перо.

Темнобородый слегка улыбается, и его лицо кажется словно бы озаренным изнутри лунным светом.

То самое писчее перо, которым был подписан приговор к смерти для сорока семи ронинов (а потом и помилование для одного из них). То самое, которым был подписан смертный приговор для пятидесяти трех христиан, не отказавшихся от своей веры.

У шкатулки для письменных принадлежностей и у писчего пера внутри ее была примечательная биография. Они служили знатным людям. Но эти замечательные приговоры и подписи все же не сделали бы, вероятно, шкатулку сокровищем, но только реликвией.

Однако именно этим пером Миямото Мусаси подписал документ, предназначенный для воронов из Кумано, прислужников бога смерти и войны. И вот это событие и сделало перо, а потом и шкатулку сокровищем. Дальнейшая судьба шкатулки сделала ее Сокровищем еще большим. Сокровищем совсем настоящим. Сокровище. Сокровище. Способное влиять на жизненные течения, способное менять реальность. Его Сокровище теперь у него.

Темнобородый опять улыбнулся освещенной изнутри улыбкой, а затем повернулся и пошел назад. Он шел к своей субкосмической лодке не торопясь, но и не медля.

Дошел. Дождался, пока открылись шлюзы. Вошел в свою субкосмину и дошел до судовой рубки. И, прежде чем передать команде приказ о взлете, провозгласил по внутрисудовому транскоммуникатору слова, взятые им из Священного писания.

– И Я скажу вам: просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам.

Слова Божественного Завета, озвученные низким красивым голосом командира субкосмической лодки, торжественно прокатились по всему судну.

А темнобородый, сказав эти слова, немного помедлил и произнес тоном уже не возвышенным:

– Сокровище у нас! Судну – взлет!

В небе планеты-океана несколько раз качнулось белое яйцо. Замерло острым концом вниз, к планете. Качнулось еще раз. Медленно повернулось вокруг своей вертикальной оси. Раскрыло нижний острый конец наподобие воронки и вновь закрыло, втянуло в себя эту воронку. И исчезло.

А на планете-океане, на маленьком клочке суши недалеко от линии прибоя остались лежать два неподвижных тела – дракона и кракена. Через сутки или через двое им предстояло очнуться, – очнуться, и обнаружить, что Сокровища нет – ни у одного, ни у другого, и нигде вообще поблизости.

Ущербная луна продолжала освещать побережье.