Исследования последних лет показали, что, кроме правил дрейфа ударения и рефлексации а. п. d, праславянские диалектные группы различаются еще одним важным признаком — в них по-разному проходил процесс исконно долгих конечных гласных.

Правила правостороннего дрейфа ударения, механизм которого является общим для всех известных славянских систем, накладывались на существующую в данном праславянском диалекте систему количественных противопоставлений[11].

В славянских диалектах представлено по крайней мере три типа рефлексации ауслаутных праславянских долгот.

1‑й тип рефлексации имеют исключительно диалекты III группы, а именно, с одной стороны, часть словенских (доленьская диалектная группа и сопредельные переходные говоры, эта система представлена и в словенском литературном языке, а также в подъюнском диалекте)[12] и кайкавских говоров (загорских, пригорских, нижне‑ и верхнелоньских, туропольском, переходном «чакавско-кайкавском» говоре Озля) и, с другой, поморские (кашубско-словинцские) говоры. В этих системах сохранение праславянских конечных долгот определяется следующим правилом: долготы (как балто-славянские циркумфлектированные, так и акутированные) сохраняются под ударением или отражаются в виде фактора, «наводящего» новый циркумфлекс[13], если они являются доминантными. При этом между словенскими и поморскими системами существует ряд своеобразных схождений, являющихся общими инновациями и говорящими о специфическом их родстве[14]. Характерной особенностью 1‑го типа рефлексации является утрата фонетической долготы в ударном окончании ‑а n. — acc. pl. neutr. при сохранении рефлекса этой долготы в новоциркумфлексовой интонации.

2‑й тип рефлексации конечных праславянских долгот имеют, с одной стороны, штокавские говоры «литературного типа» (герцеговинские, шумадийско-воеводинские и т. п., а также славонские), с другой стороны — относящиеся к III («словенской») группе, ст.-хорватский диалект Ю. Крижанича, чакавские говоры, о. Хвара и Брача, словацкие диалекты, а также, видимо, украинские и белорусские полесские и северовеликорусские «ильменско-словенские говоры» (ладого-тихвинские, часть вологодских, костромские), 2‑й тип рефлексации конечных праславянских долгот отличается от 1‑го тем, что в нем рефлекс краткости имеют: 1) ‑а nom. sg. fem. и 2) ‑u и ‑і loc. sg. u‑ и і‑основ. С другой стороны, во многих диалектах с сохранением ауслаутных количественных противопоставлений наблюдается сохранение конечной долготы ‑а nom./acc. pl. neutr. (славонские, словацкие). В этом отношении системы со 2‑м типом рефлексации долгот сближаются с системами, имеющими 3‑й тип рефлексации, т. е. с диалектами II («антской») группы. В говорах со 2‑м типом рефлексации (так же как в говорах II группы) не развивается новый циркумфлекс[15], а конечные долготы (как ударные, так и заударные) либо сохраняются, либо их былое наличие отражается в морфологии.

Видимо, говоры типа ст.-хорватского рано отделились от других говоров III группы и длительное время развивались в контакте с «праштокавскими» говорами. Последние, в свою очередь, видимо, сформировались на периферии ареала II группы диалектов, ср. развитие ударения предконечного слога по «антскому» образцу — противоположное тому, что наблюдается во всех говорах III группы, в том числе у Ю. Крижанича, а также развитие «полуотметности», см. об этом ниже. По некоторым важным признакам штокавские говоры близки подольским украинским говорам, возможно, восходя вместе с последними к одной небольшой праславянской диалектной группировке[16].

3‑й тип отражения праславянских долгот имеют системы всех диалектов, относящихся ко II («антской») группе. В большинстве засвидетельствованных диалектов этой группы конечные долготы вторично сократились, однако их былое отличие от краткостных отражается в морфологии, т. к. во всех «антских» диалектах ударение сдвигалось с предконечных долготных слогов на конечные долготные, но оставалось на старом месте на краткостных слогах перед конечными долготными. Распределение сокращенных vs. сохранивших долготу конечных гласных прямо не связано с балто-славянскими интонациями и определяется морфологическими позициями (некоторые форманты по какой-то причине сохраняют долготу, другие ее теряют). Для 3‑го типа характерно при этом отсутствие долготы в ‑а (nom. sg. fem.) и ‑і, ‑u (log. sg.)

Доказательства долготного характера части из этих окончаний проводятся в ОСА, 124—125 и Николаев 1990. Долготный характер локативного *ě/*і (о‑осн. masc.) подтверждается, с одной стороны, данными ст.-пиротской (?) системы акцентуации «Книг Царств» (долгосложные о‑основы имеют в этой форме окситонезу): вь гро́бѣ 182а, 320а, 326б, вь|гро́бѣ 284б, вь гро́бѣ̑| 156б (при gen. sg. гроба̀ 163а; восстановление окситонезы в случаях: вь гробѣ̑ 106а, 228а bis, на гробѣ̑ 296а, вь|гробѣ̑ 111б); вь дво́рѣ 146б, вь дво́рѣ 316′а (при gen. sg. двора̀ 183а, двора̑ 194а (sic), двора̂| 207а и loc. sg. ѡ҆ двороу̑ 194а); вь ро́вѣ 163б, 241б (при gen. sg. рова̑ 146б, рѡва̀ 169а, ѿ рова̀ 168б, ѿ рова̑| 168б, но и ѿ ро́ва 146б). С другой стороны, подобная система отмечена в окситонированных о‑/u‑ основах в белорусском полесском говоре с. Погост Житковичского р‑на Гомельской обл., относящемся к особой посожско-припятской («радимичской») группе (материал предоставлен Н. А. Саскевичем): а) краткосложные основы: łos’, gen. łos’a — loc. na łós’i; most, mostá — mós’c’i; snop, snopá — snóp’i; som, somá — sóm’i; stoɣ, stoɣá — stóz’i; voz, vozá — vóz’i; б) сокращенные основы[17]: kust, kustá — kús’c’i; vúɣoł, vúɣłá — vúɣl’i; v’erx, v’erxá — v’érs’i. Прочие долгосложные основы всегда имеют окситонированные формы локатива на *‑ě/і (имеются и примеры окситонезы локативов от краткосложных основ, вторично возникших под влиянием окситонированных форм парадигмы). Долгота ‑u (gen. sg.) подтверждается богатым материалом галицких украинских говоров, в которых представлены баритонированные формы gen. sg. от как правило краткосложных или «сокращенных» основ окситонированной а. п. при наличии параллельных окситонированных форм на ‑а: dv’ir, gen. dvóru / dvorá; sud, gen. súdu / sudá (эта модель проникла и в литературный укр. язык). Видимо, не в последнюю очередь долгота генитивного ‑u была причиной «баритонизации» многих краткосложных слов этого типа в «кривичских» белорусских и великорусских говорах (см. материал в ОСА, 135—138).

Единственной засвидетельствованной системой диалекта 11 группы, сохранившей фонетические конечные долготы, является система староторлакского говора южноморавской локализации, отраженная в старосербской рукописи XV в. НБКМ 680. В орфографии этой рукописи знаком ´ (оксия) обозначается иктус (долготный или краткостный), а знаками  ̑ и ˉ (камора и наклонная «грависообразная» лонга) — ударные и безударные долготы. Заударные долготы в рукописи отмечаются спорадически, однако большая выборка материала позволяет надежно различить долготные и краткостные служебные морфемы — в частности, количественные характеристики окончаний в склонении а‑основ а. п. а.

Краткостные окончания:

nom. sg. ба́нꙗ 118а, боу́ра 10b, 31а, ви́ꙗ 85а, вѣ́ра 48а, ка́|плꙗ 165а, кні́га 228b, мрѣ́жа| 242а, мѣ́ра 108b, ни́ва 106а, па́ра 11b, ноу́|жда 141b, ноу́жда 151b, ноу́жда 316а, 316′b, си́ла бо 100а, си́ла|| 111а, си́ла 130а, 251b, 334а, 347b, си́|ла 183b, си́ла| 340а, сла́ва 10а, 18а, 23b, 34а, 43b, 45а, 59b, 115а, 133а, 182а, 188b, 212а, 231b, 272а, 286b, 316′а, 344b, и҆ сла́ва 202а, ча́ша 306а, ꙗ҆́зва 143b; dat. sg. ни́вѣ 106а, кь пи́щи 49b, си́лѣ 211а, 281а, сла́вѣ 147b, 268а, и҆ сла́вѣ 259b, сла́вѣ| 177b bis; acc. sg. на ви́ю 77а, вы́ю 85а, за ви́ю 125b, вѣ́роу 61b, 220b, 202b, вѣ́рꙋ| 202b, гоу́боу 159b, за́роу 69b, и҆ кни́гоу 37b, кні́гоу 340b, кни́гоу 247а, мрѣ́жоу 10а, и҆ моу́коу 314b, моу́коу 171а, 234b, 288b, вь моу́коу 266а, вь ню̄ жє мѣ́роу 22а, 256b, и҆ ноуждоу 338b, ноу́ждоу| 340а, и҆ пи́щоу 78а, 125а, пи́щꙋ|| 89а, пищоу| 90а, пи́щоу 90а, 159b, 210b, 309b bis, 310′b, 340b, 181а, на пи́шоу 338а, ризоу 156а, рызоу 215а, си́лоу 59b, 126b, 173а, 203а, 259а, 303а, си́лꙋ 279а, и҆ си́лоу 107b, 129а, 183b, 216а, 219а, 272b, 203b, сла́воу 102а, 103b, 107b, 108а, b, 109b, 135а, 147b, 206а, 222а, 336b, 349b, вь сла́воу| 86b, и҆ сла́воу 99а, да́ вь|сла́воу 342b, ча́шꙋ 247а, ча́шꙋ| 31а, ча́шоу 132а bis, ча́|шоу 180b, ꙗ҆́звоу 151b, 167b, 249а, 312b, 309’а; loc. sg. вь коу́пѣ 27а, 163а, 175а, 201а, вь коу́|пѣ 96а, вь коу́пѣ жє 174b, 176а, моу́|цѣ 163а, вь ноу́жди 310а, ры́зѣ 306а, по си́лѣ| (или dat.) 349а, вь сла́вѣ| 101b, 285а, вь сла́вѣ 108а, 111а, вь ти́нѥ 315b, 331b, ɴа ча́ши 306а.

Долготные окончания:

gen., sg. и҆ боу́ре̑ 337b, вѣры̄ 29а (ср. с обозначением только иктуса вѣ́ры 62а, 210а, ѿ вѣры 300а), ѿ ка́плѥ̑ 165а (ср. ка́плѥ| 143b); nom.-acc., pl. боуре̄ 140а (ср. боу́рѣ 218а), и҆ пѣнӣ 278а (ср. вь пѣ́ны 161b, и҆ пѣ́ы 278b, пѣɴы| 279b), си́лы̄ 177а (ср. си́лы 177b, 213b, 277b).

Таблица 2

Системы отражений моносиллабических долготных окончании в склонении существительных

Примечания к табл. 2. 1. Доминантные окончания отмечены знаком «плюс», рецессивные — знаком «минус». Окончания gen.-loc. du. и gen. pl. в а‑основах имеют такой же статус, как и в о‑основах. 2. Трудно поддается объяснению отсутствие в этой позиции нового циркумфлекса в словенских и кайкавских диалектах, хотя о долготе свидетельствуют формы с ударным окончанием: слвн. gen. sg. kráve, но ženę́, vodę́.